Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 20)

Когда Барух достиг брачного возраста, ему стали подыскивать достойную невесту. Все соглашались, что внуку Бешта причитается нечто из ряда вон выходящее. Не обнаружив достойной семьи на еврейских просторах тогда еще целехонькой Речи Посполитой, хасиды обратили взоры на запад, а конкретней – в императорскую Вену, и не просто в Вену, но к стенам одного из богатейших домов Священной Римской империи – дворцу банкира и откупщика реба Тувии Кацкеса.

Каменное трехэтажное здание с высокими лепными потолками, расшитая золотом одежда, две дюжины слуг в напудренных париках, конюшня с роскошным выездом и породистыми скакунами, прилегающий ландшафтный парк со статуями, прудом и затейливо подстриженными деревьями – рядом с этим великолепием меркли даже дворцы графа Станислава Потоцкого, на которые подольским евреям разрешалось взирать разве что из-за ограды. А уж сравнивать особняк, где поселили новобрачных, с подслеповатыми покосившимися домишками цадиков Меджибожа, Межирича и Тульчина вовсе не приходило в голову никому. Предполагалось, что Барух продолжит обучение у самых авторитетных раввинов Вены. Так или иначе, когда спустя несколько лет внук Бааль-Шем-Това вернулся в Подолию, чтобы наконец возглавить хасидские дворы Тульчина и Меджибожа, он был совсем другим человеком.

Довольно скоро рабби Барух получил у хасидов прозвище «сердитый цадик», а резиденции, которые он отстроил для себя в подольских местечках по венскому образцу, подарили ему в народе еще и звание «Тульчинский герцог». Два этих имени были, как ни странно, тесно связаны между собой: деньги на свою роскошную жизнь Барух взимал с хасидов, которые приходили к нему за советом и благословением, сердито прогоняя тех, кто осмелился явиться пред грозные очи цадика с пустыми руками. Не ограничиваясь этим, он постоянно разъезжал по Подолии, взимая мзду в каждом городке и нисколько не считаясь с местными цадиками.

Казалось бы, такая манера должна была отвратить людей от моего дяди, ведь временами они отдавали ему последние гроши, нередко получая взамен лишь гневную отповедь, а то и удар палкой. Но вышло ровно наоборот: число приверженцев «сердитого цадика» росло не по дням, а по часам. Наверно, богатство резиденции рабби Баруха внушало хасидам еще больший трепет, чем рассказы о чудесах, которые когда-то творил его знаменитый дед. Дом «Тульчинского герцога» действительно напоминал дворец, заметно превосходя размерами и богатством отделки все дома, виденные прежде в здешних местечках и деревнях.

Помню, как я впервые подошел к его железным воротам – кованым, с позолотой и узорчатыми завитками, бочком просочился внутрь и, борясь с желанием убежать, двинулся по обрамленной розовыми кустами мраморной дорожке к главному входу, чьи массивные двери красного дерева не посрамили бы и французского короля. На крыльце меня поджидал похожий на господина слуга в элегантно расшитой ливрее, чьи золотые узоры хорошо гармонировали с позолотой дверных ручек и мерцающими прожилками мрамора. Вкусы хозяина явно склонялись к драгоценному металлу…

Моя мать Фейга была зеркальным отражением своего брата; иногда мне даже казалось, что она превосходит его желаниями и запросами. Впрочем, трудно сказать, кто кого отражал: она его или он ее. В безудержной тяге к богатству и власти всегда есть что-то женское, поверхностное. Богачи и властители украшают себя роскошью и подданными совсем как женщина, когда она румянит щеки, подкрашивает губы и навешивает на себя браслеты и ожерелья, и результаты этой временной бутафории точно так же никогда не удовлетворяют их дольше, чем на час-другой. Так или иначе, но мама непрерывно восхищалась рабби Барухом, ставя его в пример и горько упрекая отца за неумение и нежелание хоть в чем-то походить на такой выдающийся образец.

Не знаю, на что рассчитывала единственная дочь Бааль-Шем-Това, выдавая честолюбивую Фейгу замуж за молодого человека из хорошей семьи, но ожидания явно не оправдались. Отец не стал знаменитым законоучителем, да, собственно, не очень-то и стремился к подобной славе. Это выводило маму из себя. Она согласилась бы терпеть что-либо одно: или бедность в качестве супруги знаменитого цадика, или скучную обыденность в семье богатого торговца, но только не то и другое вместе. Безвестность и бедность в одной тарелке – это уже чересчур! Поэтому мама постоянно обвиняла мужа в никчемности. Где это видано? Человек не способен ни на духовную, ни на коммерческую карьеру!

– И зачем только я вышла замуж за такого недотепу?! – гневно вопрошала она, заламывая руки. – Ни рыба ни птица! Ни мясо ни молоко! Ох неспроста предупреждал меня брат Барух, ох неспроста! И что теперь? Что теперь, я тебя спрашиваю? Почему я должна жить в этом грязном домишке с отваливающимися ставнями?

Отец не удостаивал ответом ее вопросы, только еще ниже склонялся над очередным старым фолиантом. Глядя назад, я понимаю, что в материнском возмущении содержалась определенная доля правоты. Жизнь семьи скромного талмудиста-меламеда нельзя было назвать легкой: временами нам едва хватало денег на еду и на починку вечно текущей крыши. Но что бы там ни говорила несведущая в этих вопросах мать, на самом деле мой папа был большим знатоком Учения. Известно, что праведники бывают двух видов: скрытые и явные; он относился к первым. Когда отец умер, в одночасье, как будто от великой усталости, мать восприняла свое внезапное вдовство с радостью и особо этого не скрывала: теперь она могла на законном основании переехать во дворец рабби Баруха.

В самый последний вечер, перед тем как он лег, чтобы не проснуться наутро, мы вместе читали и обсуждали трактат «Поучения отцов», а мать возилась у дымящей плиты и в очередной раз громко сетовала, что не послушалась братнего совета. Это отвлекало меня настолько, что в какой-то момент я не выдержал и тихонько, но совершенно не к месту спросил у отца, за что люди так любят и уважают дядю Баруха, который честит их последними словами, да еще и забирает трудные гроши.

– Ах, Нухи, Нухи, Нухи… – улыбнулся отец. – Будешь отвлекаться – не станешь праведником. Но ладно, так уж и быть: вот тебе история про четырех овец.

Четыре овцы стояли перед огромным стадом с четырех разных сторон.

«Следуйте за мной, дорогие овцы! – сказала первая овца. – Я приведу вас к ручью знания, чистого и прозрачного, как родниковая вода. Испив из него, вы станете лучше понимать мир и себя в нем». И стадо, проблеяв всеобщее согласие, двинулось в ее сторону, потому что лучшее понимание избавляет от досадных ошибок.

«Чтобы понимать мир, вовсе не обязательно пить воду знания, – возразила вторая овца. – Идите за мной, друзья! Я научу вас смотреть на мир и понимать его сердцем». И стадо, слегка поколебавшись, перешло к ней, потому что, хлебнув из родника знания, рискуешь простудить горло.

«Погодите! – остановила их третья овца. – Я обещаю вам и то и другое. Не стану лгать: будет меньше и родниковой воды, и радующих сердце видов, но зато вы получите золотую середину». И стадо, вспомнив, что умеренность – высшая добродетель овец, качнулось к новому обещанию.

«Эй вы, чертовы скоты, глупое и грязное племя! – крикнула четвертая овца. – Я даже не прошу вас пораскинуть мозгами, поскольку знаю, что вы безмозглы. Знание! Сердце! Умеренность! Что за чушь! А ну-ка,  повернулись на раз-два-три и марш за мной! Раз! Два! Три!» И стадо, забыв обо всем, ринулось за нею.

– А теперь, Нухи, – закончил отец, захлопнув при этом книгу, – пора спать. Завтра продолжишь.

Лишь потом, вспоминая тот вечер, я сообразил, что он против обыкновения не отметил страницу закладкой.

Неделя за неделей. Месяц за месяцем. Взрыв за взрывом. Теракт за терактом. Кошмар превратился в повседневность; мы в Шеруте сбивались с ног, не спали сутками, но, когда атак становится слишком много, в бой вступает статистика, причем не на нашей стороне. При условии, что самоубийц со смертоносными поясами всего пятеро-шестеро, еще можно надеяться отловить их всех. Можно положиться на армию информаторов, на прослушку, на наблюдателей, на отцов и матерей, которые далеко не всегда рады решению отпрыска разлететься на куски ради попадания в шахиды. Но если речь идет о нескольких десятках человекобомб одновременно, неизбежно пропустишь одного-двух. И эти один-два превращаются потом в обгорелый остов иерусалимского автобуса, в ошметки окровавленной плоти на платанах тель-авивского бульвара, в месиво убитых и раненых на полу хайфского ресторана.

Больше всего нас угнетал тот факт, что в пирамиде пятиуровневой иерархии ХАМАС (руководство – планирование – производство – вербовка – исполнение) мы вынужденно концентрировались лишь на нижнем, одноразовом уровне, то есть на готовых к действию самоубийцах. Эти молодые парни и девушки, бледные от страха смерти и не обученные правилам конспирации, частенько прокалывались на самых простых вещах. Кроме того, многие из них бессознательно стремились быть пойманными и таким образом избежать гибели. Их-то мы и ловили, как ловят и обезвреживают уже брошенную гранату, не хватая за руку того, кто ее бросил, произвел и разработал план нападения.

Несомненно, наши неудачи были следствием необычно строгих конспиративных мер, которые ввел в своей организации Джамиль Шхаде еще до моей неудачной попытки захватить его в Дир-Кинаре, а уж потом и тем более. Теперь хамасники предельно ограничили круг общения и вообще отказались от пользования почтой, интернетом и телефонами – как стационарными, так и мобильными. Сообщения передавались только из рук в руки и исключительно в виде эшгаров – свернутых в трубочку крошечных записок, закодированных еще пуще прежнего. Момент передачи практически не поддавался отслеживанию, но даже когда мы хватали курьеров, они, как правило, успевали проглотить трубочку, снова и снова оставляя нас ни с чем.