Алекс Тарн – Четыре овцы у ручья (страница 15)

Ничто так не напоминает о бренности тела, как общение с вечной душой; ее привычный к любым выкрутасам, бесстрастный и всезнающий взгляд внушает страх и непреодолимое желание отвернуться, спрятаться, забыться в шумном коловращении повседневности, в утомительной работе, в грошовых страстях и в погоне за миражами. Можно ли упрекать людей в отказе от мучительного пути? Можно ли требовать от них многолетнего подвига?

Четверо подошли к широкой опасной реке. Первый сказал: «Здесь нет ни моста, ни парома – нужно искать переправу в другом месте», – ушел и искал так долго, что забыл, чего он ищет. Второй сказал: «Я так и знал, что случится что-нибудь подобное. Зачем мы вообще пустились в путь? Нужно вернуться туда, откуда вышли», – и вернулся на прежнее место. Третий сказал: «Есть колдуны, которые разверзают реку до дна одним ударом жезла, и тогда можно перейти на другой берег посуху. Я подожду чуда», – и построил себе хижину, чтобы ждать было удобней. Потом завел коз, чтобы ждать было сытней, жену, чтобы ждать было приятней, и ждал так долго, что забыл бы, чего ждет, если бы не четвертый. Четвертый не сказал ничего. Он молча взял камень, положил его у кромки воды и пошел за следующим.

У меня нет волшебного жезла и способности творить чудеса. Да и зачем? Мир достаточно чудесен сам по себе. Я просто кладу в реку камни в надежде, что получится мост. Эта работа началась до меня и закончится не мной. Два первых путника из притчи – наивный искатель «легких» дорог и любитель родного болота – давно потерялись из виду. Возможно, они когда-нибудь вновь окажутся здесь. Возможно, и нет. Меня куда больше заботят те, кто не ушел, а остался на берегу в ожидании чуда. Они заняты своими повседневными делами, бедами и радостями. У них нет ни времени, ни сил, чтобы помочь мне. В их глазах я праведник или колдун. Они уверены, что обычный человек не станет взваливать на себя столь трудную и, скорее всего, невыполнимую задачу, и если я продолжаю таскать камни, то наверняка смогу исцелять калек и воскрешать мертвых.

Сначала я гнал от себя тех, кто приходил ко мне с мольбами о чуде, но потом перестал. Что толку в увещеваниях, которые пролетают мимо ушей? Не помогал даже гнев: когда я выходил из себя, они в ужасе падали ниц и отползали, но возвращались уже назавтра, тоже ползком и с таким преклонением в глазах, что мне становилось и стыдно, и смешно. Я утешал их как мог; произнесенные мною благословения выражали всего лишь сочувствие и надежду на лучшее. Не моя вина, что людям слышались при этом чудодейственные заклинания. Из небылиц, которые рассказывались обо мне на рынках и в кофейнях Каира, можно было составить десятки томов сказок «Тысячи и одной ночи».

Наконец я устал от навязанной мне роли целителя и колдуна и решил уехать – все равно куда, лишь бы перевести дух и отдохнуть от назойливого внимания. В ту пору в еврейских общинах особенно ждали чудес. Приближался пять тысяч триста тридцать пятый год, чье буквенное обозначение на иврите складывается в аббревиатуру слов «две скрижали завета». По мнению ждущих, это однозначно указывало на конец времен и приход Избавителя, который должен объявиться на севере Эрец-Исраэль, в Галилее.

Мой тесть-откупщик, как и многие люди с ярко выраженной практической сметкой, был всегда склонен верить в любую мистическую чушь, а к старости и вовсе утратил способность отличать правду от вымысла. Когда я объявил ему о своем желании уехать, Мордехай Франсис ужасно возбудился.

– Куда, в Галилею? – прерывистым шепотом спросил он. – В Тверию? В Цфат? Будешь ждать там Избавителя? А может, ты и сам…

Судя по тому, каким трепетным жестом тесть прикрыл рот, он вовсе не исключал возможности, что Царем Машиахом окажусь именно я, и уж тогда мы вместе, на пару, насобираем со всего подлунного мира столько духовных и материальных долгов, сколько не снилось никакому откупщику за всю историю этой не слишком почтенной профессии. Тут бы расхохотаться, но меня к тому времени уже перестали смешить подобные вещи. Я просто подумал: в самом деле, почему бы не Цфат? По рассказам приезжих, он не похож на тесный Иерусалим, где люди сидят друг у друга на голове и почти невозможно уединиться. Рядом гора Мерон с могилой великого Рашби; наверное, по этой причине туда после Испанского изгнания съехались десятки мудрецов из Кастилии и Арагона, Прованса и Окситании, Италии и Португалии. В городе, где живут знаменитые законоучители Йосеф Каро, Шломо Сагис, Моше Кордоверо, Шломо Алькабец и Давид бен-Зимра, легко будет спрятаться в их гигантской тени. Уж там-то никто не заявится ко мне с просьбой творить чудеса…

Я приехал в Цфат один, без учеников и семьи, купил на одолженные у Франсиса деньги небольшую лавку тканей и выписал к себе жену, твердо собравшись вести дальше неприметную жизнь мелкого торговца. Три дня в лавке, три дня над книгами и святая суббота-невеста. К сожалению, молва прибежала туда задолго до моего приезда. Я еще не успел привести лавку в относительный порядок, как в дверях появился первый посетитель – щегольски одетый молодой человек с гордой осанкой и высокомерным взглядом.

– Значит, вы и будете Ицхаком бен-Шломо Лурия, по прозвищу Ашкенази? – спросил он сразу после первых приветствий.

Я пожал плечами:

– Кем мы будем, одному Богу известно. Но сейчас меня зовут именно так. Можете обращаться ко мне просто: «реб Ицхак». Господину угодно посмотреть ткани?

Гость саркастически улыбнулся:

– Сначала давайте познакомимся, реб Ицхак. Я известен в Цфате и за его пределами как рабби Хаим бен-Йосеф.

– Очень приятно, – поклонился я. – Что касается тканей…

Он перебил меня настолько бесцеремонно, что меня захлестнула радость: наконец-то ко мне относятся не как к колдуну-праведнику, а как к совершенно ординарному человеку, торговцу, соседу по улице.

– Честно говоря, меня интересует другая материя, – проговорил он. – Ходят слухи, что вы будто бы хорошо разбираетесь в книге «Зогар». Надеюсь, мне будет позволено задать вам три-четыре вопроса?

Я поперхнулся. Возможно, было бы разумнее сослаться на занятость и прекратить разговор уже на этом этапе. Или, того проще, сказать, что слухи о моих знаниях, дошедшие до ушей этого модника, именующего себя «рабби», абсолютно неверны. Что я понятия не имею ни о каком «Зогаре». Что я скромный торговец тканями, далекий от ученых рассуждений. Но мне претит ложь в любом ее виде, тем более когда затронута такая тема.

– Что именно желает выяснить господин? – произнес я упавшим голосом.

Как видно, гость решил, что мое уныние вызвано страхом перед неминуемым разоблачением. Собственно, за этим он и пришел: вывести самозванца на чистую воду. Рабби Хаим бен-Йосеф торжественным жестом извлек из сумы книгу и раскрыл ее на заранее заложенной странице.

– Не соблаговолит ли господин торговец разъяснить мне вот это место? – Он начал читать, но я остановил его на середине фразы.

Остановил, а затем без паузы продолжил этот абзац наизусть, сопроводив его подробным истолкованием смысла. Хаим бен-Йосеф стоял, приоткрыв рот и съеживаясь все больше и больше. Прежние надменность и высокомерие стекали с его красивого камзола, как струи воды во время ливня. К сожалению, я увлекся и ответил излишне подробно: мне просто давненько не приходилось объяснять это место ученикам, которые слушали бы с таким вниманием.

– Еще что-то?

Мне пришлось дважды повторить этот вопрос, прежде чем модник опомнился и закрыл рот. Как выяснилось потом, его утонченный вкус объяснялся происхождением: родители Хаима, называвшие сына латинским вариантом этого имени – Виталь, приехали в Цфат из итальянской Калабрии, отчего к ним тут же приклеили прозвище Калабрезе. Придя в себя, но еще не обретя дар речи, рабби Хаим Виталь бен-Йосеф Калабрезе молча кивнул, перевернул несколько страниц и пальцем указал на другой отрывок. Он уже позабыл цель своего визита и не разоблачал, а действительно хотел услышать толкование еще одного места.

Я ответил и на это, и еще раз, и еще… пока подрагивающий указательный палец гостя не остановился там, где ему не должно было останавливаться без основательной подготовки. Потому что далеко не всем мудрецам – даже седым и бородатым – дозволено войти в пардес и уцелеть; что уж тогда говорить о молодом калабрийце в модной одежде…

– Нет, достопочтенный рабби Хаим бен-Йосеф, – сказал я как можно мягче. – Я не стану объяснять вам значение этого абзаца.

– П-п-почему, рабби? – запинаясь, вымолвил он.

В ответ я лишь молча посмотрел ему в глаза.

– П-п-понял… – так же тихо проговорил Хаим Виталь, поспешно опуская взгляд. – Да будет мне позволено спросить великого рабби: не возражает ли великий рабби взять меня своим учеником?

Мне оставалось только вздохнуть: воплощение плана перейти к неприметной жизни скромного торговца тканями с самого начала пошло наперекосяк…

С тех пор минуло почти два года, и нет мне покоя у подножия горы Мерон, как и раньше на берегах Нила. Снова на моем лбу шутовское клеймо праведника-чудотворца – то ли целителя, то ли колдуна. Следуя примеру великого Рашби, я не беру в руки перо: лгать не могу, а открывать истину боюсь. Впрочем, можно не сомневаться: рано или поздно ученики издадут книгу тайного знания, приписав ее авторство мне, к тому времени уже покойному. Не сомневаюсь, там будет полно чепухи. К примеру, калабриец Хаим Виталь записывает каждое мое слово; не помогают ни просьбы, ни запреты. Пишет и пишет, пишет и пишет, и нет на него угомону.