Алекс Скай – Хроники Девяностых. Флора и ДЖАНГЛ. (страница 1)
Алекс Скай
Хроники Девяностых. Флора и ДЖАНГЛ.
ФЛОРА И ДЖАНГЛ
Санкт-Петербург 1996 год.
Понедельник, 18:30. Квартира на Петроградке.
Жара, пыль, запах асфальта и старого линолеума.
Телефон резанул, как сирена. Не обычный гудок – два коротких, нервных, будто кто-то долбил кулаком по аппарату в будке. Я валялся на диване, перематывая в голове вчерашний вертеп в «Клинике» – басы еще гудели в висках. Вздрогнул, смахнул со лба мокрые пряди.
– Алё?
– Вадик! – Голос Лены, хриплый от сигарет, но на взводе, как струна. – Ты спишь?! Вставай, тормоз! Пульт твой! Я впихнула тебя перед открытием! Два часа, Вадик! ДВА ЧАСА! Весь клуб – твой полигон! Приезжай, пока Коля, охранник, не передумал!
Сердце рвануло в пятки, потом ударило в горло. Первый раз. Настоящий пульт «Клиники». Не на пять минут друга уговорить, а два часа. Мечта.
– Лен… Я… во «Флоре» сегодня! – выдавил я, уже лихорадочно оглядывая комнату в поисках хоть чего-то чистого. – Миша убьет, если я смотаюсь до конца смены! Он последнего гостя ждет, какой-то важный чел…
– Вадим, блин! – Лена почти кричала. – Ты о чем?! Это ШАНС! Школа Кефира – это круто, но здесь тебя увидят! Услышат! Два часа! Представь! Твои пластинки! Твой джангл! Я уже тут, свет выставляю. Приезжай через час. ЧЕРЕЗ ЧАС! Или все, Вадик. Проехали. Решай!
Щелчок. Гудки. Тишина в комнате стала гулкой. Два часа. Шанс. И Мишин взгляд, ледяной, когда я в прошлый раз попытался улизнуть пораньше: «Деньги, Вадим, не падают с неба. Хочешь в свои диджеи – заработай». А я копил. Каждую получку от него – в конверт под матрас. На школу. На пластинки. На эту мечту, которая сейчас звонила и кричала из трубки.
Я вскочил. Два мира – роскошь «Флоры» и бетонная свобода «Клиники» – схлестнулись во мне, как провода под напряжением. Надо успеть и там, и там. Надо.
19:15. Служебный вход «Флоры».
Запах дорогих духов, жареного мяса и хлорки.
«Жаба», здоровенный мужик с лицом, и правда напоминавшим бесхвостую амфибию, кивнул мне едва заметно, пропуская внутрь. Его маленькие глазки скользнули по моей сумке, где лежали майка с принтом The Prodigy и кассеты, с подозрением, но промолчал. Свой есть свой.
Внутри – привычный ад. Звон посуды, шипение плит, голоса официантов: «Столик семь – заказывают вино!», «Десерт на четверку!». Михаил мелькнул в дверном проеме зала – белоснежная рубашка, идеальная прическа, лицо – каменная маска концентрации. Увидел меня, нахмурился, махнул рукой: «В подсобку! Готовь тележку! И не болтайся!» Ни слова о звонке, о «Клинике». Его мир – вот он, здесь и сейчас. VIP-ужин. Деньги. И что-то еще, о чем я тогда не знал.
В подсобке – царство полумрака и запаха старой ветоши. Я схватил тележку для грязной посуды, начал нагружать ее пустыми ящиками из-под овощей. И тут услышал голоса. Шепот. За грудой чистых скатертей, в самом углу.
– …два ствола, обрез. Чистые. – Голос хриплый, незнакомый.
– Деньги? – Узнал сразу. Мишин голос. Тихий, жесткий. Без эмоций.
– Половина. Остальное – после дела. «Тот» нервничает. После вчерашнего…
– После вчерашнего в «Антверпене» всем нервно. – Миша отрезал. – Говорил же – не на моей территории. Принес сюда жар.
– Куда деваться? Менты прочесывают район. Тут… надежно. На час.
Я замер, не дыша. Обрез. Дело. Жар. «Антверпен». Слова как ножи. И Миша… мой брат… в центре этого. «Не на моей территории». А где же? В этой самой подсобке? Я машинально шагнул назад, зацепив ногой пустую бутылку из-под минералки. Она с грохотом покатилась по бетонному полу.
Шепот мгновенно оборвался. Из-за скатертей вышел Миша. Лицо – как из гранита. Глаза – ледяные щели. За ним – двое. Плотные, в спортивных костюмах, лица напряженные, глаза бегающие. «Торпеды». Один прижимал руку к животу – под курткой угадывалась неестественная выпуклость.
– Вадим. – Голос Миши был тише шепота, но в нем звенела сталь. – Ты чего здесь?
– Тележку… готовлю, – выдавил я, чувствуя, как холодеют руки.
– Иди на кухню. Лазерсон звал. Срочно. – Это был приказ, не терпящий возражений. – И не задерживайся тут. Тут… сквозняк.
Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Видел мой ужас, мое непонимание. Видел сумку с майкой для клуба. Его мир – темный, смертельно опасный – на секунду приоткрылся передо мной и тут же захлопнулся. «Сквозняк». Да, тут теперь дуло ледяным ветром страха.
Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и почти выбежал из подсобки, толкая перед собой пустую тележку. Сердце колотилось, как барабан на джангл-сете. На кухне Илья Лазерсон что-то яростно выговаривал поварятам, но его голос доносился как сквозь вату. Перед глазами стояли каменное лицо брата и испуганные глаза «торпед». «После вчерашнего…» Перестрелка в «Антверпене». Они здесь. Прячутся. У Миши. В «Флоре». В ресторане Собчака.
И Лена ждет. У пульта. Два часа. Мой шанс. Мой джангл. Мой побег. Но как бежать туда, когда тут, за спиной, в темноте подсобки, пахнет порохом и кровью? Как играть про свободу, когда знаешь, что за стеной прячутся киллеры с обрезами, купленными у твоего брата?
Я посмотрел на часы. Час до «Клиники». Час между мечтой и кошмаром. Понеслась.
19:45. Ресторан «Флора». Кухня.
Запах трюфельного суфле и всеобщей паники.
Илья Лазерсон, красный от напряжения, колотил поварешкой по кастрюле, орал что-то про «соус, который должен быть как бархатная ночь, а не как помойная лужа!». Света, вспотевшая, швыряла горы тарелок в пенящуюся раковину. Олег лихорадочно строил пирамиду из бокалов для шампанского к чьему-то юбилею в VIP-зале. Идеальный хаос. Идеальное прикрытие.
Я стоял у раковины, делая вид, что фанатично оттираю невидимые пятна с подноса. Глаза метались: дверь в зал – там Миша, каменный и всевидящий; служебный выход на улицу – заветная свобода; и черный ход, тот самый, куда выносили мусор. Рядом с подсобкой. Где сейчас прятались «торпеды» и где Миша мог появиться в любую секунду.
Два часа. Лена. Пульт. Слова бились в висках, заглушая кухонный грохот. Сердце колотилось, как пойманная птица. Ждать конца смены? Миша не отпустит раньше, а «гость» мог засесть до полуночи. Промедление – смерть шанса.
Решение пришло мгновенно, как удар бочки в джангл-треке. Черный ход. Быстро, тихо, пока все заняты огнем войны на кухне и фронтом в зале.
Я сунул поднос в стойку, сделал вид, что иду за чистыми полотенцами, – в сторону кладовки, что была рядом с черным выходом. По пути – легкий рывок. Рука метнулась к крючку с моей старенькой ветровкой, всегда тут висела, на случай выноса мусора в холод. Натянул ее на ресторанную рубашку. Еще секунда – и сумка с майкой The Prodigy и кассетами была прижата к животу, под ветровкой. Дыхание перехватило.
Тихо. Как тень. Мышь. Призрак.
Дверь черного хода была тяжелая, железная, с толстой цепью внутри. Но замок – старый, срабатывал с громким щелчком только снаружи. Изнутри – просто задвижка. Я знал. Выносил мусор сотни раз.
Оглянулся. Лазерсон рвал и метал у плиты, Олег повернулся спиной, строя свою хрустальную башню. Света битком загрузила посудомойку. Никто не смотрел в мою сторону.
Рука дрогнула, но толкнула тяжелую задвижку. Скрип показался мне оглушительным, как грохот разбитой тарелки. Я замер, вжимаясь в холодный металл двери. Сердце готово было выпрыгнуть. Никто не обернулся. Адреналин ударил в голову.
Еще толчок. Щель. Запах мокрого асфальта, бензина и свободы ворвался в ноздри. Я проскользнул в щель, как угорь, притянув дверь на себя. Она захлопнулась с глухим стуком, но внутри кухни его наверняка заглушил очередной взрыв гнева Лазерсона.
Я стоял в узком, темном проулке между «Флорой» и соседним зданием. Мусорные баки, лужи, граффити на стенах. Воздух! Холодный, влажный, не пахнущий ни роскошью, ни страхом. Только Петербургом и возможностью.
Рывок. Я рванул вдоль стены, к выходу на Каменноостровский. Ветер бил в лицо, ветровка хлопала, сумка с кассетами била по бедру. Я бежал, не огладываясь, чувствуя, как за спиной, за тяжелой дверью, остается целый мир – сверкающий, опасный, с братом-призраком и торпедами в подсобке. Мир, который мог в любую секунду схватить меня за шиворот и втащить обратно.Лена. Пульт. Два часа. Джангл.
Ноги сами несли к метро «Горьковская». Поезд. Толчея. Запах пота и металла. Я стоял, прислонившись к холодной стенке вагона, пытаясь отдышаться. В ушах еще стоял кухонный грохот и ледяной шепот Миши: «Сквозняк». В кармане ветровки нащупал конвертик – сегодняшняя зарплата, несколько смятых купюр. Заработал. Сам.
Для мечты.
20:15. Пушкинская, 10. Подворотня.
Запах старого камня, краски и ожидания.
Выскочил из метро «Мояковская». Бегом по знакомым дворам. Вот она – легендарная арка. Граффити, странные железные конструкции, запах творческого беспорядка. И – она. Лена.
Прислонилась к облупленной стене под кривой неоновой вывеской «Арт-Клиника». Сигарета в тонких пальцах, дымок сизым венком вокруг коротко стриженной головы с выкрашенным в ядовито-розовый чубчик. В потрепанной кожанке и рваных джинсах. Глаза – огромные, слишком яркие, с лихорадочным блеском – нашли меня в полумраке.
– Вадик! – Она оттолкнулась от стены, бросила окурок, раздавила его каблуком ботинка. Лицо расплылось в широкой, чуть кривой улыбке. – Чуть не опоздал, кретин! Я уже думала, твой брат-царь тебя в золотые цепи заковал! – Она схватила меня за руку. Ладонь у нее была горячая, сухая. – Пошли! Коля уже ругается, что свет включил зря! Твой полигон, диджей! Твой час Х! Поехали!