Алекс Шу – Последняя битва (страница 35)

Горячее пюре таяло во рту, котлета разваливалась на ломтики, истекая мясным соком. Оливье улетало «на ура», горошек и кусочки маринованного огурца, перемешанные с картошкой и «Докторской» вареной колбасой, аппетитно хрустели на зубах.

Когда я, сыто отдуваясь, отвалился от тарелки, матушка заботливо подвинула чашку с горячим чаем и блюдечко с печеньем.

— Не, мам, чай попью, а печенье не смогу, лопну, — отказался я.

— А я смогу, — с гордостью сообщила Маша. — Печенье очень вкусненькое. Я бы его ела и ела.

— Так кушай, — улыбнулась мама, накладывая крохе на блюдце новую горку печенья.

— Спасибо, тетя Настя. Вы вкусно готовите, очень-очень, — малявка не заставила себя долго ждать, подхватила лакомство и с удовольствием куснула.

— Иди, Машенька, послушай песенки, там концерт ещё продолжается. И печенье с чаем с собой забери. — попросила матушка.

— Хорошо, тетя Настя, — малявка понятливо кивнула, подхватила блюдечко с лакомством и наполовину опустевшую чашку с чаем и потопала в гостиную. Через несколько секунд мы остались вдвоем.

— Мам, ты поговорить о чем-то хочешь? — я спинным мозгом почувствовал, приближающийся «разбор полетов».

— Хочу, — вздохнула родительница. Уселась напротив, подперла ладонью щеку и многозначительно замолчала, не сводя с меня укоризненного взгляда. А тут ещё и телевизор заблажил из гостиной как назло, звонким девичьим голосом: «Проснись и пой! Проснись и пой! Попробуй в жизни хоть раз…». Это было настолько в тему предстоящей беседы, что я чуть не заржал прямо на кухне, и только невероятным усилием, заставил себя сохранить серьезный вид.

Но матушка что-то заметила. Нахмурилась, глаза повлажнели:

— Тебе смешно, да? — трагическим голосом воскликнула она, — я тут места себе не нахожу, а ему смешно! Во что ты вляпался? Говори немедленно! В конце концов, я твоя мать и имею право знать.

Мама всхлипнула и замерла. Прикрыла лицо ладонями, посидела так минуту, а потом выпрямилась и с гневом уставилась на меня.

Было бы мне реально семнадцать, у неё бы получилось. Я бы начал ерзать, виновато поглядывать на матушку, ощущать нарастающее беспокойство, и, в конце концов раскололся, терзаясь чувством вины. Но с высоты прошлой прожитой жизни, на такие уловки я уже не поддавался. Чувство вины, разумеется, никуда не исчезло, но вот рассказывать что-либо матери я не собирался. Во всяком случае, пока.

— Мамуль, что тебе рассказать? — вкрадчиво поинтересовался я. — Мы же уже обо всем поговорили. Все проблемы решены. Сейчас мне ничто не угрожает, меня никто не ищет. Рассказать подробности не имею права. Извини, я очень тебя люблю, но уже объяснял, почему. Это не моя личная прихоть, а государственная тайна.

— Погоди, отец приедет, я посмотрю, как ты будешь выкручиваться и что ему говорить, — зловеще пообещала мама.

— Разберемся, — отмахнулся я. — Он военный человек, поймет и вообще…

Я встал, шагнул к матушке, нагнулся, обнял её за плечи, прижался. Замер, ощутив теплоту и такой родной мамин запах и поцеловал в щеку.

— Мамуль, я тебя действительно люблю. Как говорит Маша, очень-очень. Но рассказать, о том, что со мной происходило, не имею права. Повторю ещё раз: это не моя тайна.

— Ладно, иди уже, составь Маше компанию, — матушкины глаза подозрительно заблестели. Она мягко отстранилась и добавила:

— А я тут пока на кухне приберусь.

— Смотри, я могу помочь, — предложил я. — Тарелки, например, помыть.

— И я тоже, — донеслось из гостиной.

— Иди уже, — легонько вытолкнула меня из кухни мама. — Помощничек.

Телефон взорвался настойчивой трелью, как только я вышел в коридор. Я подхватил трубку из тумбочки на входе:

— Алло, слушаю вас.

— Леха, это Серега Мальцев, — забасил знакомый голос. — Мы с тобой толком не поговорили, хотя Игорь Семенович мне кое-что рассказал. Не хочешь завтра утром, часиков в семь утра побегать со мною в лесу? Присоединяйся.

— Хочу, — улыбнулся я. — Только мне нужно своим отзвониться. Меня уже одного никуда не отпускают.

— Это ты о тех здоровяках и тетке, которые тебя на машине привезли и ждали? — сообразил Мальцев.

— О них самых. Если разрешат и присоединятся к нам, то с удовольствием побегаю.

— Круто у вас там. Ты, смотрю, совсем важным человеком стал. Без охраны никуда, — подковырнул товарищ.

— Сережа, я не хочу это обсуждать, — вздохнул я. — Сам понимаешь, это не моя прихоть. Особенно, после того, что произошло на пустыре.

— Ладно, тогда связывайся с ними, а потом перезвони мне. Договорились?

— Заметано, — согласился я. — Минут через пятнадцать их наберу, потом тебя.

— Тогда жду звонка.

Только положил трубку и успел сделать два шага в гостиную, к улыбающейся Маше, телефон затрезвонил снова.

— Да, — немного раздраженно рявкнул я.

— Алексей, привет, — голос Сергея Ивановича поднял настроение.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — бодро гаркнул я в трубку.

— Уже почти майор, без пяти минут, — довольно сообщил разведчик. — На днях приказ будет.

— Поздравляю.

— Но звоню я тебе по другому вопросу, — голос в трубке стал строгим и официальным. — Завтра воскресенье. А в понедельник рано утром в восемь ноль-ноль мы за тобой заезжаем и везем в Москву. В два часа у тебя встречи в Кремле. Все хотят с тобой пообщаться. В первую очередь Григорий Васильевич, потом Петр Миронович и на закуску, отдельно и очень долго Петр Иванович. Так что вернешься домой очень поздно. А может и на следующий день, предупреди родителей.

— Что уже всё, назначили Григория Васильевича? — я замер, в предвкушении долгожданного известия. Сердце с утроенной силой застучало в груди, во рту неожиданно пересохло.

— Всё нормально, — усмехнулся капитан. — Потерпи часика полтора и посмотри программу «Время». Вопросов не останется. Всё, до понедельника.

— До понедельника, — облегченно выдохнул я и повесил трубку.

20-22 января 1979 года. Новоникольск-Москва

— Классная руководительница у нас Наталья Семеновна, — с увлечением рассказывала малявка, аппетитно хрумкая последним печеньем. — Она строгая, но справедливая. Никого зря не наказывает. Только по делу.

— А тебя наказывала? — улыбнулся я.

— Было дело, — тяжело вздохнула Маша. — Когда я Витьке учебником по макушке дала и у него кровь из носа пошла.

— Это как? — совсем развеселился я. — Дала по макушке, а кровь из носа? У него что, шнобель наверх убежал?

— Так я его не один раз стукнула — скромно опустила глазки кроха. — Он начал руками отмахиваться, закрываться, и я второй раз по носу попала. А тут как раз звонок зазвенел, и Наталья Семеновна зашла.

— За что ты с ним так сурово? — полюбопытствовал я.

— А чего он мои тетрадки разрисовывал? — надула губки девочка. — Вот и получил.

— И что он там изображал? — я ухмыльнулся, предвкушая продолжение.

— Чебурашку нарисовал, с ушами вот такенными, — показала малявка, — и бантиками, как у меня. А потом подписал «Маша».

— И за это преступление ты его жестоко покарала?— мои губы сами собой расползлись в широкой улыбке.

— Ага, — огорченно шмыгнула носиком кроха. — Книжку запачкала в его юшке.

— Сурово ты, мать с этим малолетним шалуном расправилась, — я глянул на насупившуюся и злобно поджавшую губки девочку и заржал.

— А чего он? — пробурчала кроха. — Сам виноват.

— И как вас наказали? — справившись с очередным приступом смеха, поинтересовался я.

Девочка помолчала, глянула искоса, тяжело вздохнула и призналась:

— Меня в угол поставили. Пообещали в следующий раз тетю Настю вызвать, если не успокоюсь. А ему после медпункта, сказали новую тетрадь мне принести. Не разрисованную.

— Понятно, а скажи-ка мне Машуль…

Приглушенное бормотание телевизора сменилось знакомой музыкой программы «Время», заставив меня прерваться на полуслове.

— Леша, ты просил позвать, когда «Время» начнётся, — донесся из гостиной звонкий мамин голос.