Алекс Рауз – Алиса видит сны (страница 11)

Когда последняя нота затихает, ещё долго сижу оглушённая. Это было так красиво, что не хочу больше подбирать слова для своих ощущений.

В этот же момент приходит новое сообщение от Максима.

"Спокойной ночи, Алиса. Пообщаемся завтра?"

Я не хочу отказываться.

Утром я распахиваю шторы, впервые в жизни делаю это в воскресенье. Мне нужен глоток мира извне, маленький шаг наружу, чтобы смириться с неизбежным. Сегодня мой дом не моя крепость, и тут будет звучать чужой голос, пусть и через буквы.

Это совсем не то, что было с Кроликом. Максим реальный, настоящий, живой. Я увижу его завтра, наш разговор что-то может изменить в однообразной череде ежедневных "привет". Оборвать или… Не важно. Я всё ещё не хочу отказываться от этой возможности. Если вечером я ещё могла посчитать своё решение импульсивным, то здесь и сейчас, при свете дня, я чувствую, что хочу этого разговора.

Хочу. И гори оно всё огнём.

Солнечный свет заливает моё маленькое убежище. В окно смотрят другие дома, нависающие надо мной, другие жизни, другие люди. И бесконечно голубое небо, которое не рассекает ни единое облачко. Приоткрываю форточку и впускаю вместе с образами звуки улицы. Удивительная погода, удивительная осень, и яркие краски, которые до сих пор не дают мне покоя.

Этим утром красиво всё вокруг. И даже сердце продолжает отстукивать ритм вчерашней мелодии. Я открываю дверь чулана и позволяю ему быть.

Обжигаюсь о сковородку, в которой жарю яичницу, но боль не мешает мне. Скорее напоминает, что я жива. Я чувствую, думаю, существую. Что я сама – нечто большее, чем сгусток страхов, правил и безумных трипов. Кажется, ещё один крохотный кусочек пазла возникает на столе передо мной. Я не знаю, где его место, но очень хочу найти.

Ставлю на свой реальный стол цветастую тарелку с подгоревшими яйцами. Цветы на белой тарелке синие, на скатерти – красные, огромные. Такие же на вышивных кухонных полотенцах, которыми я пользуюсь. На самом деле, уже ничего из этого не белое, как и сама кухня, когда-то бывшая именно такой. Со временем она посерела, испачкалась, пошла жёлтыми разводами. Будет странно сказать, что прежде я не замечала этого?

Ни кричащих цветов, ни бело-серого, ни разводов. Это была просто кухня, на которой я иногда ела и готовила чай на утро. Ещё реже я её убирала, но при этом продолжала не замечать. Я настолько не живу в мире вокруг, что на мгновение меня охватывает ужас. Но тревожное спокойствие этого утра сглаживает все углы.

Отмечаю цветы и скатерть, пока ем недосоленные яйца. Думаю, попробовать заказать посуду, пусть в этом доме появится что-то действительно моё.

Телефон просыпается и вибрирует. Глотаю слишком большой кусок и долго кашляю. Не сразу беру его в руку, оттягиваю тот момент, когда хрупкая магия этого странного утра может рухнуть. Дышу глубоко, и какая-то новая, неопознанная часть меня внутри танцует.

Максим: Что за твоим окном?

Страх отступает, и приятное тепло вчерашнего вечера обволакивает меня пушистым пледом. Кутаясь в него, подхожу к окну и почти не чувствую холодных дуновений из открытой форточки. Кажется, улыбаюсь…

Алиса: Золотой пожар. Он раскрасил серую улицу одинаковых многоэтажек и замёл листьями дороги.

Максим: Недолговечный, как бабочка-однодневка, но оттого ещё более прекрасный. Все вещи, которые кончаются – прекрасны, потому что конец учит нас их ценить.

Алиса: Разве конец – это не грустно?

Максим: Грустно. Но ведь за ним всегда следует новое начало. Это приятная грусть. Твой пожар за окном отцветёт, а потом его укроет снежный вихрь, который будет блестеть на солнце. За ним всё родится вновь.

Ещё одна мысль капает во внутреннюю копилку. Могу ли родиться вновь я?

Максим: И часто ты смотришь на жизнь только через окно?

Вот так просто, совсем не зная меня, он попадает в точку. Если бы я могла – я бы и окном не пользовалась. Смотреть на то, что тебе недоступно – это неприятная грусть.

Но пальцы уже спешат вместо меня вывернуть наружу ещё один кусочек правды. Они совсем перестали слушаться, будто в последние недели ими управляю не я.

Алиса: Чаще, чем стоило бы…

Максим: Ты сама как осень. Не та яркая, что сейчас за окном, а глухой ноябрь, закрывший дома на все замки, погрузивший серую улицу в туманный полумрак. В ожидании, когда снег укроет твои следы.

Молчу. Смотрю в окно, как ветер поднял упавшие листья, и солнце ярко играет в оранжево-красном танце. Так ярко, будто он будет длиться вечность, и конца этой игре не будет…

Максим: Извини, я не хотел тебя обидеть. Поздняя осень – притягательная и таинственная пора.

Алиса: Тогда ты февраль. Вьюжный, пронизывающе холодный и отчуждённый. Февраль, который скрывает, что скоро придёт март и капель.

Максим: Ха, один-один. Но я совсем не такой, Алиса.

Теперь моё имя звучит в голове его голосом. Звучит совсем по-новому.

Алиса: Никто не знает, каков февраль на самом деле. Непредсказуемый, как погода – сегодня вьюга, завтра подснежники.

Максим: Спасибо, я рад, что даже со своим угрюмым, отстранённым молчанием умудрился тебе понравиться.

Телефон падает из рук на последнем слове. Сказать, что я горю внутри – это не сказать ничего. Ухожу в комнату, потом возвращаюсь на кухню. Хожу быстро, а руки сами заламывают передо мной причудливые фигуры. Не могу найти себе места, не могу спрятаться от слов, которые уже прозвучали, не могу вернуть свои назад. Дёргаю шторы в бесполезной попытке спрятаться, но вместо этого случайно срываю их с крючков.

Они падают вниз, погребая меня под ворохом пыльной ткани, а кухню целиком заливает солнце, только что игравшее в осеннем танце за окном. Оно тоже нечастый и непрошенный гость в моём убежище, но даже солнце не врывается сюда так беспардонно.

Мне плохо. А сердцу хорошо…

Замерший ненадолго телефон гудит новым сообщением. Высунув голову из-под чёрных складок, я громко чихаю и смотрю на него с отчаянием. Сладким, тревожным, почти паническим отчаянием.

Если сейчас опять возьму в руки телефон – отчётливо это понимаю – я приму свою ошибку и его слова, приму, что всё случилось так, и не иначе. Что февраль меня обыграл так быстро и легко. Что я горю и уже никак не смогу оправдаться, какую бы глупую чушь не ляпнула в ответ.

Приму и мне придётся идти дальше.

Максим: Не переживай, наш интерес глубоко взаимен.

На глупую секунду я забываю обо всём. На дурацкую секунду, длящуюся целую вечность, я чувствую себя обычной девушкой. Той, кто пойдёт завтра на осточертевшую работу с улыбкой на лице, кто сможет сходить с симпатичным коллегой в парк на прогулку, а потом за мороженым в кафе. Кто сможет смеяться над его шутками, рассказывать свои мечты, и не вырывать руку, когда к ней потянется чужая рука…

Идиотская бесконечная секунда, за которую перед глазами проносится жизнь, недоступная мне.

Алиса: Надеюсь, этот интерес сугубо дружеский. Романы на работе не к добру.

На этот раз пальцы послушны как никогда. Они даже не дрожат.

Максим: Хорошо, можем начать с дружбы. Знаешь, я не жду, что будет просто.

Я сойду с ума окончательно прямо на этой дурацкой кухне. Мозги растекутся по цветастой скатерти, какой будет узор! Уж точно лучше, чем этот красный кошмар сейчас.

Алиса: Дружба – это всегда тяжело и хрупко.

Максим: Значит, раньше у тебя были плохие друзья, Алиса.

У меня не было никаких. Никогда и никого не было. Потому что мне нельзя никого заводить.

Максим: Это многое объясняет. Давай я просто не буду о них спрашивать и стану не таким другом, с которым тяжело.

Алиса: А если тяжело не с другими, а со мной?

Максим: Я не жду, что будет просто. Но солнце выглядывает и в ноябре, особенно если его очень ждать.

Мы больше не общаемся в этот день. Смею надеяться, что он даёт мне передышку, но не могу перестать всё время таращиться на проклятый телефон. Вешаю шторы назад, плотно запахиваю и больше не открываю. Перед сном на повторе слушаю трек, который он скинул мне вчера. Тихие звуки музыки убаюкивают переливающуюся всеми ночниками пыльную комнату.

Утром я расчёсываюсь дольше, чем обычно. Заканчиваю только тогда, когда расчёска перестаёт застревать в спутанном клубке, ровно спускается ниже лопаток. Почему-то зависаю у шкафа с одеждой, но в конце раздражаюсь на саму себя и хватаю первый попавшийся не грязный свитер. Такой же мрачно синий, как ноябрьская ночь. Сейчас на улице холодно, и никто не требует от нас дресс-кода. Влезаю в почти истёршиеся на коленях джинсы, укрываю всё это великолепие серой курткой и бегом выхожу в подъезд. Уже в лифте вспоминаю, что чай так и остался покрываться тонкой плёнкой на кухонном столе.

Улица встречает меня пронизывающим ветром, и я радуюсь выбору свитера. Спешу на остановку, получаю привычные тычки локтями, утреннее бурчание спящих людей, наполняющих транспорт. Мне чудом достаётся место у окна, но за ним печальная картина – ни следа вчерашнего буйства красок. Теперь деревья стоят полуголые, на них падает серое безжизненное небо. Октябрь подходит к концу…

Беру заветный чай у метро. Не хочу, чтобы его отсутствие превратилось в плохую примету или очередной страх. Терпеть не могу горячие напитки, язык обжигает так сильно, что я не замечаю ни вкуса, ни сахара.

Поездка в метро тоже проходит без происшествий. На поверхности я привычно считаю шаги – двести тринадцать, проходная. Там снова тот юный парень, который улыбается мне. Я вымученно поднимаю уголки губ в ответ.