Алекс Найт – Магия белых ночей (страница 45)
Более того, – Эмилия почти не сомневалась, – господина Кречетова прежде всего, веселил сам факт, что комичная мадам Цвергштром удобно устроилась ей в клиентки и госпожа адвокат будет теперь на манер исповедника осведомлена обо всех захватывающих событиях жизни означенной гномьей четы.
Зато гномка аккуратно уплатила оговорённую сумму гонорара, сполна и золотом. Эта мысль утешала Эмилию и несколько смягчала страдания, придавая им вид лёгкой грусти по утраченному спокойствию.
– И ведь каков тиран, – не желала униматься гномка, решившая, похоже, выговориться в объёме вложенных средств до копейки, – дочурку-то пианиной этой теперь третирует: чего, дескать, не стараешься? А у неё ж пальчики махонькие, не достаёт…
И так полчаса кряду…
– Как гномье дело? – с иронической улыбкой поинтересовался Кречетов, когда госпожа Цвергштром, получив очередную порцию задушевных заверений, покинула адвокатскую контору.
Эмилия не ответила, разместив на лице отрепетированную за годы нейтрально-вежливую улыбку с чуточкой светского участия.
– Вижу, продвигается, – с напускной серьёзностью покивал он, так и не дождавшись реакции.
– Вашими молитвами, Дмитрий Георгиевич, вашими молитвами, – отозвалась Эмилия.
Кречетов хмыкнул.
– Впрочем, неважно. Я вот с чем, – он прошёлся по кабинету, задержался возле окна и наконец сел напротив Эмилии в клиентское кресло, совершенно переменившись в лице на глубокомыслие. Закинул ногу на ногу, отбросил волнистую тёмную прядь со лба и пристально посмотрел Эмилии в глаза. Выдерживать адские значительные паузы он умел и любил – профессия обязывала.
Эмилия с достоинством выстояла: привыкла к кречетовским психоаналитическим штучкам.
Ну хорошо: почти привыкла.
– Слышали, нынче премьера случилась в синематографе «Пикадор», что на Невском?.. – начал Кречетов.
– Боже, как увлекательно. Быть может, вернёмся к делу?
– Так я о деле. Неподражаемая мадмуазель Савель в главной роли.
– И?..
– И аккурат после фильмы следующим же утром в Фонтанке ниже по течению было найдено тело коллежского регистратора Посудина Эвклида Федотовича. Утоп, как можно догадаться, – безжалостно закончил Кречетов.
Эмилия тихо ахнула и прикрыла рот ладошкой.
– Вы успели взять с него объяснения по поводу жалобы? – совладав с собой, вымолвила наконец Эмилия.
Кречетов качнул головой.
– На вызов не явился. Я собирался сегодня к нему на службу отправить Жеребцова, а тут такое.
– Полагаю, вы почтили меня своим присутствием не для того, что принести это прискорбное известие, – высказала подозрение Эмилия, подталкивая Кречетова к главному.
– Отчего же, как раз для того. Но и не только. Когда вы виделись последний раз с госпожой Савельевой?
– В прошлый четверг. Она заходила узнать, дали ли движение жалобе.
– Три дня назад, стало быть.
– Она пропала? Неужели он её…
– Просто не застали дома. Вчера была жива-здорова – не нужно паники. Эмилия Сергеевна, прошу вас передать ей, что её ждут в сыскном отделении. Для беседы. В случае если она у вас объявится.
– Конечно, – кивнула Эмилия.
Известие о гибели Посудина Эмилию взволновало изрядно, однако, кроме обдумывания сложившейся ситуации, планы на вечер уже имелись: госпожу адвоката ждала роспись приданого мещанки Оливии Генриховны Цвергштром, в девичестве Шварц. Бумаги представляли собою сложносочинённый перечень имущества на тридцати пяти листах, аккуратно удостоверенный нотариусом Веслянского уезда Псковской губернии. Не роспись, а меморандум какой-то!
Эмилия сокрушённо вздохнула и погрузилась в чтение: шансы на благополучный исход дела стоило оценивать только после разбора сего опуса и занесения необходимых положений в цитатник. Нередко становление на путь исправления провинившегося супруга обеспечивалось лишь угрозой развода с перспективой возврата приданого. А этим воспользоваться имело смысл: супруги со схожими взглядами вполне могли пойти на примирение на почве скупердяйства.
Утро вышло скверным. Поскольку актриса ни вчера, ни сегодня так и не объявилась, Эмилия решила взять инициативу в свои руки – думы о произошедшей трагедии с Посудиным не давали покоя. Спустя четверть часа идея совершить моцион и навестить госпожу Савельеву у неё дома уже не казалась удачной. За это время Эмилия успела испытать на себе в полной мере все прелести переменчивой петербуржской погоды: только что светило солнце, но будто в одно мгновение набежали тучи, со стороны залива поднялся злой влажный ветер, который принялся трепать волосы, подол платья. Противная морось в довершение всего вовсе испортила причёску. Мимо проносились конные экипажи, трезвонил трамвай, лошади нервно ржали, перебивая выкрики извозчиков. От этой кутерьмы голова шла кругом, и Эмилия, с трудом удерживая шляпку на голове, ускорила шаг: Невский сейчас представлялся ей сущим адом.
Госпожу Савельеву в доходном доме Демидова на Итальянской, где та снимала меблированные комнаты, застать не удалось. Не найдя в себе сил унять тревогу, Эмилия взяла на себя смелость телефонировать Сержу Алмазову и попросить с ним встречи. В миру тот прозаично звался Сергеем Арнольдовичем Мирошниковым и любезно согласился удовлетворить любопытство госпожи адвоката. Нужно было расспросить его об актрисе, а заодно и о погибшем Посудине: беспокойство не давало Эмилии усидеть на месте, вдруг с Савельевой всё же что-нибудь приключилось?
Алмазов служил в Александрийском театре, и взять коляску до площади Островского этим вечером представлялось Эмилии меньшим злом, чем терзаться муками совести.
Разряженный в пух и прах Алмазов приложился к руке Эмилии на пару мгновений дольше положенного по этикету и расплылся в такой широчайшей улыбке, что сводило скулы. Похоже, принял её за поклонницу таланта: зря она сразу же не обозначила цель визита.
С этим господином, пожалуй, стоило обойтись без воздействий.
– Сергей Арнольдович, меня зовут Эмилия Сергеевна Соколова, – оглядываясь по сторонам в закулисье, куда проводил её за собой актёр. Здесь было не так помпезно, как в фойе и зале, но пыльная бархатная тишина хранила многие тайны, оттого впечатлений выходило не в пример больше. – Я поверенная госпожи Савель. Не откажите в любезности, я хочу о ней поговорить. Вернее, узнать, где могу её найти.
– Ах, и вы за беседами о Мариночке явились… – разом поскучнел Алмазов, усаживая Эмилию в кресло и располагаясь в парном напротив. – Я ведь уже сообщил господину следователю – к матери она уехала, на Щучьи Озёра… Расстроила бедняжку история эта с помешанным статистиком.
– Конечно, такие события любого выведут из равновесия, а уж впечатлительную натуру… – участливо кивнула Эмилия.
– События – я имею в виду его письма – обычное дело. А вот с такими психическими не нужно лишних церемоний разводить… – неприязненно скривился актёр. – Мариночка – нежная, трепетная душа, видит в людях только хорошее. А что там хорошего? Псих да самоубийца…
– Так вы сразу посчитали его опасным?
– Не то чтобы сразу. Когда он принялся и мне эпистолярным мастерством докучать – тут уж сомнений не осталось. Я пытался вызвать его на беседу, но безуспешно.
– Сергей Арнольдович, раз уж вы оказались в центре этих неприятных событий… Скажите, у вас есть предположения, откуда господину Посудину стало известно о происхождении госпожи Савель? Она ведь вам рассказала о пьесе?
– Ах, бог знает, как сумасшедшим удаётся проворачивать такое… Может, Мариночка сама ему похвастала?.. – несколько наигранно предположил Алмазов и сокрушённо вздохнул: мол, глупышка, что с неё взять – сказала, да забыла.
Интересное предположение, учитывая тон сказанного. Также странно и то, что Алмазов посоветовал Савельевой принимать валериану, а сам хотел вызвать Посудина на разговор? Пытался оградить её от лишних волнений и самому разобраться или что-то иное?.. Есть о чём задуматься… Быть может, всё же добился успеха в вызове на разговор и…
От таких мыслей ладони вспотели, а сердце забилось часто-часто.
– Что ж, благодарю, – поспешила откланяться Эмилия.
– Будьте любезны, передайте Мариночке, пусть возвращается – я её в обиду не дам.
– Непременно, – натянуто улыбнулась Эмилия и как можно скорее покинула театр.
– Вы беседовали с Алмазовым? – поспешила начать разговор сама Эмилия, когда вновь пришедший к ней в контору Кречетов уселся в кресле. – Он переживает за госпожу Савельеву. Обещал защитить её… Но некоторые его фразы меня насторожили. Можно ли доверять его словам? Мне показалось, он что-то недоговаривает.
– Обычный позёр, – недовольно скривился тот. – Речи красивые, а как до дела доходит… Обставит всё в выгодном для себя свете.
– Вы думаете?
– Сам же и растрепал Посудину про лилии.
– Не может быть!.. Как же это он? И зачем?
Кречетов равнодушно пожал плечами.
Эмилия нахмурилась и принялась задумчиво вертеть в руках перо, затем одёрнула себя – не стоило демонстрировать Кречетову волнение – и вернула его на подставку с писчими принадлежностями.
– Эмилия Сергеевна, я вот с чем, – через некоторое время негромко откашлялся Кречетов. – Это дело становится опасным. Вам стоит передать его кому-нибудь более… опытному. Уверен, Алексей Евграфович будет рад…
– Дмитрий Георгиевич, – холодно прервала его Эмилия, – позвольте, я сама буду решать, брать мне дело или нет. А вам буду очень признательна, если займётесь своими обязанностями по расследованию, а не моим воспитанием.