Алекс Мара – Вернуть жену. Жизнь после любви (страница 23)

Я не знаю, что чувствую в этот момент, мои переживания слишком острые и противоречивые. Хочется одновременно броситься Ярославу на шею и оттолкнуть его.

Однако я не успеваю даже задуматься о моих ощущениях, потому что из приоткрытой двери раздаётся голос сына.

— Ни фига себе…

Кажется, что воздух между нами пересекла молния и ударила мне прямо в сердце.

Мир сужается до узкой полоски дверного проёма, в которой виден мой сын

Матвей стоит на пороге, растрёпанный после сна, в пижаме, босиком.

Не знаю, как много он услышал, но явно достаточно, чтобы понять главное. Это очевидно по его лицу.

Широко распахнутые глаза.

Открытый рот.

Смесь шока и… восторга?

Я поднимаюсь так резко, что чуть не теряю равновесие.

Мгновенно пересыхает горло, будто я проглотила горсть песка.

— Матвей… — шепчу, но он даже смотрит не на меня.

Во все глаза глядит на Ярослава.

На едва знакомого мужчину, который только что назвался его отцом. А ещё признался, что любит меня и хочет стать семьёй.

Хочет быть вместе с нами.

Похоже, мне больше не нужно принимать решение, говорить Матвею правду о его отце сейчас или сделать это позже. Судьба приняла решение за меня. Правда, о которой я так старательно размышляла и которую откладывала, как горькое лекарство, вырвалась на свободу сама — громко, грубо, неожиданно.

— Я… я шёл сказать, что у меня болит рука… — говорит Матвей тихо, рассеянно, как будто пребывает в трансе.

Наклоняюсь к нему, заранее начинаю паниковать.

— Ты обо что-то ударился? В каком месте болит? Покажи скорее!

Матвей отмахивается.

— Уже не болит, кажется. Я просто не знал, как руку положить в постели, было неудобно, и я никак не мог заснуть. Пришёл к тебе, а вы тут… Ярослав, у тебя большие уши.

Впервые после появления Матвея я поворачиваюсь к Ярославу и смотрю на него. Он бледный как полотно. Замер в кресле и вообще не шевелится. Только смотрит на сына.

— Д-да… — Ярослав откашливается. — У меня всегда были большие уши. Меня в школе дразнили лопоухим, но потом я вырос, и они стали казаться… нормальными.

— Они и сейчас большие, — говорит сын со вздохом. — Меня тоже дразнили раньше. Мама сказала, чтобы я не расстраивался, потому что мои уши больше уже не вырастут. У тебя когда они перестали расти?

Ярослав растерянно хлопает глазами, смотрит на меня в надежде, что я ему помогу. Ещё не полностью оклемался после общения с Алей, а тут Матвей подоспел со своими научными вопросами.

Я бы, возможно, помогла, но тоже нахожусь в глубокой растерянности. Кажется, Матвей — самый спокойный и рациональный из нас.

— Я… не помню, когда мои уши перестали расти, но, по-моему, это случилось ещё в школе. В старших классах меня уже не дразнили, — хрипло говорит Ярослав.

— Ага, хорошо тогда, — отвечает Матвей задумчиво. — Ну… я почему спросил про уши… Если ты мой… это… отец… Короче, я слышал, что ты сказал маме.

Ярослав смотрит на меня с вопросом в глазах. А что я могу ему посоветовать? Матвей уже всё знает, и опровергать правду глупо и неправильно.

— Ага, хорошо. — Ярослав бессознательно повторяет фразу сына, и меня вдруг шокирует, насколько они похожи. Ладно бы только внешне, но даже в манере разговора и в движениях.

— Если ты мой отец, то значит, у меня твои уши, — логично заключает Матвей. — Потому что у мамы маленькие. Вон, посмотри!

Ярослав, как загипнотизированный, смотрит на мои уши.

— Да, маленькие. — Потом вдруг встряхивается, словно приходит в себя. Медленно поднимается, поддерживая себя руками. Так осторожно, как будто боится не удержаться на ногах.

— Матвей… — он произносит имя мягко, осторожно, почти бережно.

Я вижу, как сильно дрожат его руки.

Время растягивается.

Я слышу только собственное сердцебиение — громкое, гулкое, неровное.

Внутри меня паника.

Острая.

Режущая.

Матвей не должен был узнать так. Не подслушивая. Не сейчас. Не в этом хаосе.

Я хотела подготовить его, объяснить, тактично подвести к шокирующей новости.

Я хотела сделать это правильно. По-человечески. По-матерински.

Но слово «правильно» уже давно потеряло смысл в нашей истории.

Матвей хмурит брови, морщит лоб, как делает, когда решает сложную задачу.

Точно так же, как это делает его отец.

Их сходство снова бросается в глаза.

— Матвей, я знаю, что у тебя наверняка много вопросов… начинает Ярослав, но сын его перебивает.

— Подожди! — Переводит взгляд на меня. — Мама, это правда? Ярослав мой отец?

Его голос тонкий, недоверчивый. Детский.

Как будто он спрашивает про что-то фантастическое, невозможное, как про то, могут ли настоящие драконы жить в школьном дворе.

У меня перехватывает дыхание.

Я киваю.

Потом сглатываю, долго готовлюсь произнести непростое слово.

— Да.

Две буквы режут горло.

— Да, — повторяет за мной Ярослав. Голос у него хриплый, будто сорванный. — Да, Матвей. Я… я твой отец и очень этим горжусь.

Матвей моргает.

Раз.

Ещё раз.

А мне хочется провалиться сквозь пол от стыда и разочарования, потому что я — его мать! — не понимаю, что он чувствует. Не могу разобраться в эмоциях собственного сына. Неспособна ничего разглядеть на его лице.

Более того, я не понимаю и того, что чувствую сама.

То ли холод. То ли жар.

То ли ужас, густой, как цемент, застывающий у меня в груди.