Алекс Мара – В разводе я не буду плакать (страница 8)
Высвобождаю руки и взглядом показываю ему на кресло напротив. Он ни о чём не знает, потому что был в операционной. Наверняка у него куча пропущенных от Оли, Светы… Олега.
– Когда ты собирался сказать мне, что переквалифицировался? – Мой голос удивительно ровный, спокойный. Я горжусь этим.
Костя отмахивается от моих слов.
– Для таких процедур состоявшемуся хирургу переквалифицироваться нетрудно. Нужны только курсы и практика с опытным хирургом в этой области… Подожди… Ты что, из-за этого пришла?! Меня вызвали из операционной! Конечно, я бы сказал тебе о том, что нашёл другую работу, но не сразу, а когда начну зарабатывать хорошие деньги…
– Мне не нужны хорошие деньги.
– То есть кухня тебе не нужна?
– Но ты же безумно любил свою работу!
– Да, но здесь тоже нравится, и я по-прежнему в центре на четверть ставки… – Морщится, словно его лицо передёргивает судорогой. Счастливым он не выглядит.
– Ладно, дело твоё, – соглашаюсь покладисто. – Ты прав, я пришла не из-за этого. Если ты спешишь вернуться к работе, то на твоём месте я бы не стала тратить времени на ложь. Я хочу знать правду про Олю, нашу бывшую няню, и про вашу связь.
14
Не знаю, какой реакции я ожидала.
Из-за шока и ужаса я не успела подумать об этом заранее. Но, зная моего мужа с его стальной выдержкой и сильным, непоколебимым характером, следовало ожидать категоричных ответов, давления и попыток навязать его мнение.
Всё происходит по-другому.
Какое-то время он смотрит на меня, ничего не говоря, потом грузно опускается в одно из кресел. Шумно выдыхает, как будто выпускает из себя что-то давно накопившееся.
– Слава Богу! – шепчет на выдохе.
И всё.
Так и сидит, трёт ладонью лицо.
Потом резко поднимается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь.
Без объяснений.
Я считаю секунды. В коридоре тишина – ни шагов, ни голосов. Здесь или в другом месте, но нам предстоит закончить этот разговор, поэтому я жду. В этот раз Косте не уйти от моих вопросов, не отговориться лживыми объяснениями.
Ёжусь от холода в безликой, пустой комнате. От холода и абсолютного одиночества.
Внезапно дверь снова открывается.
– Меня подменят. Пойдём! – Муж протягивает мне руку.
Сжимаю ладони в кулаки. Не хочу его касаться.
– Меня и здесь всё устраивает. Можешь ответить вкратце, пары предложений будет достаточно. Как долго продолжается ваша связь, и какие у тебя планы. А потом можешь возвращаться к работе, я не буду больше мешать. – Мой голос на удивление спокойный, даже отрешённый.
– Здесь слишком много чужих ушей. Вернёмся домой и нормально обо всём поговорим. Где Илюшка?
Смотрю на него холодным, прищуренным взглядом.
– Вопросы здесь задаю я. И правила устанавливаю тоже я. Ты расскажешь мне всё здесь и сейчас – либо сразу, либо после того, как я закачу истерику на всю клинику. И только мне решать, есть ли у нас общее «домой» или нет.
Делаю приглашающий жест.
Костя морщится, явно демонстрируя, что мои слова кажутся ему полной ерундой и глупостью. Протягивает ко мне руки – умелые, нежные, сильные хирургические руки. На протяжении нескольких лет я считала их надёжными, самой главной опорой в моей жизни.
– Поля, ну что ты такое говоришь! Мы со всем справимся, вот увидишь. Никаких сомнений и быть не может. Честно говоря, я рад, что всё наконец выяснилось. Если хочешь знать, то я безумно устал от всего этого притворства…
– Давай без драматических вступлений. Закрой дверь, сядь и вкратце изложи, что у вас с Ольгой. Остальное меня не интересует.
Мой голос словно мёртвый, но это придаёт ему необходимой сейчас холодности. Я вся целиком словно заледенела, но это и хорошо. Обычно я полностью, всем своим существом настроена на мужа и впитываю его эмоции и слова словно губка. А теперь всё это пустое, ложь и притворство, и мне нужны только чёткие, честные факты.
На секунду в глазах Кости мелькает раздражение, он качает головой.
– А ты сама-то уверена, что справишься с тем, что я скажу? Дома тебе было бы привычнее…
– Что привычнее? Слушать твою ложь? – Усмехаюсь.
Он хмыкает, согласно кивает.
– Раз так, то как хочешь, поговорим здесь. Думаю, ты помнишь, какой ты была после родов?
Набираю в лёгкие побольше воздуха, как будто это придаст мне сил, чтобы справиться с грядущими словами мужа.
Изгибаю бровь в немом вопросе. Какая я была? Мы с Илюшей чуть не погибли, мне потребовалась срочная операция, я потеряла много крови, очень долго восстанавливалась…
– Какой я была? – спрашиваю с искренним интересом.
– Никакой. – Слово звучит как смертельный диагноз. – Ты еле двигалась, была не в силах нормально ухаживать за собой и за ребёнком, постоянно паниковала, что случится ещё что-то плохое.
Хочется поспорить, что большинству женщин тоже было бы трудно пережить такое, но сейчас вопрос не о справедливости, а о правде.
– И тогда нам пришлось нанять Ольгу, – помогаю ему перейти к интересующему меня вопросу.
Костя разводит руками, как будто остальная часть истории очевидна.
– Ты сразу стал с ней спать?
Он морщится, как от зубной боли, начинает отрицать очевидное, но потом вздыхает и говорит.
– Нет, не сразу. Я вообще не собирался, хотя она предлагала… Понимаешь… Оля в то время была такой, как ты, когда я на тебе женился. В ней была радость, уверенность, жизнь… Она смеялась, с ней было интересно общаться и разговаривать. А ты… из яркой женщины вдруг стала никакой. Не вылезала из постели, постоянно нервничала, цеплялась за меня, тряслась за ребёнка без объективных причин…
– Ты ведь врач, Костя. Ты должен понимать, какой слабой я была, и как мне было плохо. То, что я не боялась показать тебе мою абсолютную слабость, – это высшая степень доверия.
– Я не твой врач, Полина. Я твой муж. И женился я на сильной, интересной, яркой женщине, а после родов ты стала… дрожащим, непонятным существом. И тогда я понял, что не могу так больше, а… Оля оказалась рядом.
15
Как ни странно, самая сильная моя эмоция – это обида за себя прошлую.
За то, что муж сравнил Ольгу со мной.
Он, конечно, прав в том, что последние три года разбили меня в пух и прах, это действительно так. Но до этого я была человеком, который жил полной жизнью. Человеком с интересами, хобби, профессиональными достижениями, в конце концов. С внутренним миром, который был широк и разнообразен. Я знала, что значит быть собой, и это ощущение было настоящим и крепким.
А Ольга…
Когда работала у нас, она умела говорить только на три темы: шмотьё, кто с кем спит и события какой-то мыльной оперы. Никакой глубины, никакого живого интереса, который мог бы увлечь или вдохновить. Пока я выздоравливала и восстанавливала силы, а она помогала с ребёнком, её однообразные разговоры были темой для шуток у нас с Костей.
А теперь он сравнивает её со мной.
Это ложь. Она не была мной. Она была просто тёплым молодым телом, комфортным, доступным и беспроблемным. И он решил в ней забыться, утонуть в лёгкости, которая никогда не должна была стать настоящей. Однако стала.
Костя хмуро смотрит в окно, качает головой. Выглядит непонятым и недооценённым героем романа.
– Люди считают, что врачи постоянно и везде хотят оставаться врачами – на работе, дома, в транспорте, в гостях… А мне это на фиг надо. На работе этого хватает выше крыши. Когда я возвращаюсь домой, мне не хочется никого осматривать, лечить, жалеть и подбадривать. Особенно когда это длится столько времени. Я не хотел тебя подводить, не мог отказать тебе в поддержке, но… Мне понадобилась отдушина. – Смотрит на меня с вызовом, почти с обвинением, как будто я своей болезнью заставила его мне изменить.
Удивительно, но его несправедливые слова помогают мне нащупать внутренние силы. Если раньше я тряслась как лист на ветру и ощущала себя на грани обморока, то теперь словно обрела равновесие. Внезапно ощутила почву под ногами.
Наверное, потому что все эти годы Костя представлялся мне героем, который нёс на себе нашу маленькую раненую семью и принимал на себя все удары судьбы. А оказалось, что всё совсем наоборот, и мой героический муж не намного сильнее меня.
– Тебе понадобилась отдушина, и ты решил завести новую семью, – суммирую услышанное.
– Нет, конечно! – Отмахивается от этой идеи, как от чего-то гадкого. – У нас с Олей просто случилось… несколько раз.
– На протяжении трёх лет.