Алекс Лоренц – Старик (страница 2)
Я протолкался к стенду с листками, пробежал глазами по таблицам. Повезло. Моя фамилия там не фигурировала. Значит, все как обычно – шесть часов работы с детьми и два «окна». Вести много уроков подряд стало тяжело. Сильно устаю, начинаю заговариваться. Поэтому пара «окошек» затесалась в основное расписание весьма кстати: можно посидеть в тишине, выпить чаю, дать горлу отдохнуть. Учительская наполняется пустыми разговорами лишь во время перемен. Как только звенит звонок на урок, остаются три калеки, каждый молча занимается своими делами. А мой пораженный апоптозом мозг отдыхает от нагрузки.
Вы – конечно же! – давно хотите спросить, почему я не ухожу на пенсию. Обычно учителя намного раньше моего нынешнего возраста перегорают и отбывают на заслуженный отдых. Нет, мои дети не алкоголики, и им не нужна моя материальная помощь. У них жизнь сложилась неплохо – у самих скоро будут внучата. Нет, я не получаю ярких впечатлений от учебного процесса: за пятьдесят с гаком лет повторения одного и того же в разных вариациях я делаю свое дело автоматически. Хорошо и добросовестно, но далеко не с тем воодушевлением, что в молодости. А если быть полностью честным, то мне это все обрыдло до чертиков.
Так почему же я не ухожу на покой? А потому, что меня преследует навязчивая боязнь: как только это сделаю, тут же умру. Сразу. С высокой вероятностью, на следующий же день. Дрожь берет, когда представляю себе, как просыпаюсь утром не по будильнику, никуда не нужно идти, ничего не нужно делать. Поклевать булки с маслом, посмотреть телевизор, почитать новости, полить цветы – и снова на боковую. Моя жена так уже лет десять живет. Ну… не совсем так – тут я погорячился. Надо отдать ей должное: без дела она не сидит и ясность ума сохранила, даром что пенсионерка. Но ведь я – не она. Мне страшно…
Только я собрался развернуться и отправиться к дальнему столу, что спрятался за памятником Пушкину-подростку в натуральный рост и лесом высоченных мясистых растений в напольных горшках, как вдруг…
– Анатолий Васильевич! Вы почему опоздали на урок?
В дверях стоит и смотрит на меня хищным взглядом Валентина Петровна. Дети окрестили ее Птеродактилем. Тетка неопределенного возраста, с невероятным водоизмещением, пучком на затылке и залысинами над лбом. Когда она чем-то недовольна (а по-другому бывает, наверное, только по большим праздникам), один ее глаз лезет из орбиты и трансформируется в оптический прицел.
Мы с ней друг друга на дух не переносим. Она комсомолка. Не бывшая – пожизненная. Превыше всего ставит субординацию. Сама перед начальством на задних лапках танцует, а подчиненных нещадно угнетает. Меня от таких особей с души воротит. К начальству отношусь без благоговейного трепета. Могу и на место поставить.
– Затор на проспекте, – ответил я, делая вид, будто продолжаю внимательно изучать листки с заменами.
– Уже не в первый раз такое, Анатолий Васильевич! – возмущенно.
Я медленно поворачиваю голову в ее сторону. Окидываю исполненным презрения взглядом, будто здесь не я подчиненный, а она.
– Из-за моего опоздания началась война? – вопрошаю вызывающе.
Она не находит слов, пыхтит, из ушей пар валит. Много лет, можно сказать, воюем душа в душу, а никак не привыкнет, что я умею дать сдачи.
– Нет, война не началась. Но вы обязаны приходить на урок вовремя.
– Женщина, – повышаю я голос. – Валентина… как вас там… – пускаю в ход свой излюбленный приемчик. – Научитесь наконец уважению к старшим. Я не в том возрасте, чтобы у меня не было веской причины задержаться.
– Как же вы любите хамить, Анатолий Васильевич.
– Смотря кому, – парирую.
– Еще раз повторяю: не надо со мной так разговаривать!
– Еще раз повторяю, – отбиваюсь я, – не надо со МНОЙ так разговаривать! Когда проработаете пятьдесят с гаком лет в самой ГУЩЕ, – я потрясаю указательным пальцем, – народного просвещения, тогда и побеседуем.
Демонстративно отвернувшись, я поправляю очки. Она еще какое-то время стоит, вперив в меня свой взгляд-прицел.
– Со следующего месяца пойдете на пенсию. – Это обещание я слышу добрых десять лет кряду.
– Только после вас.
– Посмотрим! – И она вылетает из учительской.
– Нет, это
– Дожил до седин, а такое хамье, – удаляющийся голос из коридора.
На время перепалки немногочисленные оставшиеся в учительской коллеги притихли. Слушали, наблюдали.
– Как же она достала, сил моих нету, – тихо произнес кто-то.
– Не то слово, – согласился другой голос.
А я отправляюсь к столу, за которым обычно сижу. Там, за огромными растениями, меня почти не видать. Так уютнее.
Я посидел минуту-другую, неподвижно глядя в выщербину в паркетном полу. Концентрировался. Эта привычка появилась у меня лет семь назад – и с каждым годом концентрация требует все больше времени. Затем я положил перед собой первую кипу листков со словарным диктантом и стал проверять, выводя рядом с каждым словом «плюс» или «минус». Я не спешил. Так прошло с пол-урока. Я надеялся, что никто не выбьет меня из той ровной колеи, в которую я вошел.
Но меня прервали.
В учительскую стремглав влетела… Ирина… да, кажется, Ирина. Самой чуть за тридцать, работала она к тому времени всего ничего – и мне незачем было утруждать себя запоминанием ее отчества.
Я сфокусировал взгляд. Она явно была сильно расстроена. Дрожащие губы, побледневшее лицо, глаза на мокром месте.
Она двигалась прямиком ко мне. Торопливым… нет, даже суетливым шагом.
– Анатолий Васильевич!
– Да? – произнес я, сдвинув очки на кончик носа.
Она плюхнулась на стул рядом. Ножки противно взвизгнули от трения о паркет. Меня передернуло от этого звука, а Ира без предисловий и церемоний начала быстро-быстро что-то лопотать. В моей голове все еще стоял тот мерзкий визг пластмассы о лак, и я ни слова не мог разобрать.
Не люблю, когда суетятся. Это вызывает дискомфорт.
– Погоди, погоди! – Я сделал тормозящий жест ладонью.
Она замолчала, как будто натянутый шпагат обрубили топором.
– Во-первых, здравствуй.
– Здравствуйте, Анатолий Васильевич.
– Во-вторых, давай с чувством, с толком, с расстановкой. По порядку.
– Хорошо. – Она сделала паузу, чтобы совладать с эмоциями.
Ирина вела математику и была классным руководителем девятого «А». Я сам немало лет проработал в должности наставника, и мне было с чем сравнить ее манеру ведения дел. Она зачем-то носилась с детьми как с писаной торбой. Все принимала близко к сердцу. Ударялась в слезы по любому мелкому поводу. Бывало, дежурный завуч остановит в коридоре Ириного подопечного за неподобающий внешний вид – вызывает сразу ее на разборки, костерит почем зря, стыдит. Возмутительная практика! Как будто классный руководитель должен своих олухов самолично собирать по утрам в школу! Со мной бы эти держиморды посмели так себя вести… Она скромно стоит перед начальником или начальницей, взгляд в пол, безропотно берет на себя роль девочки для битья. А потом, когда ей милостиво позволяют уйти, плачет.
Я ее как-то раз предупредил: такими темпами всю нервную систему растратишь за какие-нибудь жалкие десять лет. «Анатолий Васильевич, ничего не могу с собой поделать, – ответила, кажется, она. – Такой уж у меня характер».
Ну что ты будешь делать! Характер у нее такой…
– Лена Злобина была у вас на первом уроке? – спросила Ира, переведя дух.
Тут-то я и вспомнил, чье место пустовало. Лена Злобина. Застенчивая – даже, я бы сказал, какая-то
Лена Злобина. Ни рыба ни мясо.
– Нет, она отсутствовала, – ответил я. – А что стряслось?
– Выходит, не явилась сегодня в школу.
– И что тут такого? – удивился я.
Тоже мне трагедия. Меньше народу – больше кислороду.
– Отец высадил ее из машины, как всегда, у перекрестка, – пустилась рассказывать Ира. – В обычное время. А она не пришла. И на втором уроке ее тоже нет.
– Ну и что? – по-доброму усмехнулся я, пытаясь подбодрить женщину. – Небось в библиотеке прячется. Или в медпункте. Или по дачам шастает.
В темном дверном проеме в противоположном конце помещения появился Другой. Он постучал кончиком пальца по виску и с укором посмотрел на меня, как бы говоря: «Ты сам-то себе хоть чуть-чуть представляешь,
– Нет, не представляю, – ответил я вслух, глядя на Другого.
– Что вы сказали? – переспросила Ира и рефлекторно повернула голову в ту сторону, куда я смотрел. Пока она ее поворачивала, Другой отступил в тень.
«Фух! Не заметила!»
– Отец говорит, такого просто не могло быть, – продолжила Ирина.
– Он себя явно накручивает, – перебил ее я. – Ты ведь лучше меня знаешь, что такое переходный возраст. Сама, поди, хорошо себя помнишь в юные годы. Тоже ведь что-нибудь подобное наверняка откалывала.
– Анатолий Васильевич, – она замотала головой, – вы меня не понимаете.
– Ну так выкладывай! – Этот пустой, как тогда казалось, разговор меня порядком утомил.
– Она, пока выходила из машины, выронила в салоне ключи от дома. Отец заметил только потом, когда приехал на работу. Он выкроил время, чтобы вернуться и привезти ключи, иначе после уроков Лена не попала бы домой. Только дочки в школе нет, никто ее не видел, телефон выключен. Отец говорит, он лично проверяет, чтобы мобильник был заряжен и работал. Божится, что дочь никогда бы не прогуляла уроки и не выключила бы телефон. Администрация на уши встала.