Алекс Клемешье – Клинки кардинала (страница 39)

– Ладно, – ворчливо проговорил человек в камине, – чем хоть вы этого Вильерса угостили?

– «Вожделением савояра», – ответил барон.

– Ох, не люблю я савойских заклинаний! Маги в Савойе еще хуже, чем вино! Правда, этот приворот – не из худших, его почти невозможно учуять со стороны. Что ж, с интересом посмотрю, как эта история будет развиваться и чем закончится…

Глава 3

Откровение

На фоне этого эскорта Генриетта-Мария казалась такой хрупкой, такой грациозной и такой трогательной, что не одна пара глаз увлажнилась, провожая ее в страну, которая, как искренне считал народ, была населена дикарями, отвернувшимися от Христа, и которой правили унизанные жемчугами и бриллиантами люди вроде «Букенкана».

Вечером второго июня маленькая принцесса, а точнее – без пяти минут королева Англии (во всяком случае, Людовик XIII распорядился, чтобы отныне его пятнадцатилетней сестре оказывались королевские почести), отправилась в путь. К кортежу, сопровождавшему карету, украшенную красным бархатом с золотой вышивкой, присоединился буквально весь Париж – парижанам еще в стародавние времена была дана привилегия провожать в дальний путь членов королевской семьи. Вереница всадников, карет и пеших горожан растянулась на целое лье! Примерно на полпути к бенедиктинскому аббатству Сен-Дени, усыпальнице французских монархов, жители Парижа уступили место королевскому эскорту.

Людовик, измученный болезнью и постоянными кровопусканиями, несмотря на уговоры врачей, приложил по-настоящему титанические усилия, чтобы выразить напоследок всю свою любовь, нежность и тревогу за младшую сестру. Он даже пересел к ней в карету, чтобы провести рядом с Генриеттой побольше времени, хотя все видели, как бледный и изможденный король, заикавшийся в тот день еще больше обычного, буквально пошатывается на ходу. Однако его улыбка была не вымученной, а ободряющей, он старался от всей души, проявляя невиданную доселе в отношении кого-либо другого заботу. Все знали, как сильно брат любит сестру, но никто и представить не мог, что слабый, болезненный, самолюбивый Людовик способен презреть собственное драгоценное самочувствие ради того, чтобы достойно проводить Генриетту.

Впрочем, «никто» – это очень сильно сказано. Были и такие, кто не сомневался, что в нужный момент король сумеет взять себя в руки и проявит свой настоящий, стальной характер, который он уже не раз демонстрировал, принимая важные решения. Среди таких, кто верил в короля, пусть тот и являлся большую часть своей жизни марионеткой то в одних, то в других, то в третьих руках, был и де Бреку. Он не сомневался, что Людовик проводит Генриетту до самой Булони. Если, конечно, болезнь не вынудит его вернуться. И вот как раз таки по поводу болезни у барона возникали вопросы.

Накануне, получая перед долгой поездкой наставления от Ришелье, де Бреку попросил перечислить, кто будет сопровождать принцессу до порта и кто войдет в ее свиту в путешествии на остров. К величайшей досаде кардинала, чета де Шеврез была приравнена к официальным послам и, как следствие, должна была находиться в составе королевского эскорта наравне с Людовиком и Анной Австрийской. Впрочем, тот факт, что Шеврезы уплывут в Англию вместе с Генриеттой, не мог его не радовать. «А банкирша?» – мимоходом задал барон головокружительно рискованный вопрос. «Разумеется, она тоже едет, – даже не заметив напряжения в интонациях де Бреку и вопиющей вольности по отношению к августейшей особе, ответил кардинал. – И более того: по протоколу королева-мать будет сопровождать свою дочь до Лондона».

Вампира передернуло. Значит, Гвидо оказался прав: банкиршей королева Анна называла в переписке с де Шеврез Марию Медичи. Да неужели же, неужели молодая испанка задумала убийство своего мужа, короля Франции?!

Людовик никогда не отличался отменным здоровьем, хандра и болезненная слабость сопровождали его всюду, если только речь не шла об охоте и балете. Но то, что творилось с ним с начала мая, с обручения его сестры, не шло ни в какое сравнение с обычными недомоганиями. Это была не ипохондрия, он и в самом деле буквально таял на глазах. И у де Бреку было ровно три версии, кто бы мог за этим стоять (если, конечно, исключить естественные причины болезни).

Итак, первым виновником барон мог бы назвать Ришелье. Тот затеял игру, и де Бреку лично помог обустроить все так, чтобы Бэкингем влюбился в Анну. Но влюбился – это совсем не то же самое, что скомпрометировал. Для того чтобы позорящая честное имя королевы страсть стала заметна и развилась в бурный роман, требовалось не только время, но и свобода маневра. Анна в Лувре – всегда под присмотром; Людовик не любит ее, но он чрезвычайно ревнив. Как же устроить, чтобы будущие любовники выпали из поля зрения короля и его клевретов? Да очень просто: заставить Людовика из-за плохого самочувствия отказаться от сопровождения Генриетты-Марии в Булонь. Тогда у Бэкингема будет несколько дней на соблазнение испанки. То есть затяжное недомогание короля в первую очередь выгодно Ришелье.

Де Бреку никогда не задавался вопросом, служит ли кардиналу еще кто-то из Иных, кроме него самого. Ле Масль, Шерпантье, Делорм, Рошфор, отец Жозеф и еще несколько человек входили в самое ближайшее окружение первого министра, но все они были обычными людьми, и свою связь с ними Ришелье никогда от барона не скрывал. Но что, если кардинал нанял кого-нибудь еще? Что, если есть еще один агент, настолько тайный, что о нем могут не догадываться даже караульные дозорные, даже коннетабли?

Чем больше де Бреку размышлял об этом, тем более подозрительными казались ему следы магии в кабинете и в библиотеке Ришелье в особняке на Королевской площади. Следы были либо очень старые, либо хорошо затертые, и у вампира не возникало сомнений – они появились еще до того, как Ришелье приобрел это здание. Но теперь… Он вспомнил, как однажды, покидая особняк в облике нетопыря, он почуял за спиной открывшийся портал – тогда он решил, что Высший маг пожаловал в гости к куртизанке Марион Делорм, чье жилище было неподалеку. Однако сейчас барон уже не был в этом так уверен. Если кардиналу помогал еще один Иной – это многое меняло.

Вторым виновником мог быть некий маг, которому выгодно ослабление французского престола. Может быть, личной выгоды он и не имел, а выполнял распоряжение своего нанимателя. Гизы и Конде оставались претендентами на престол, они не замедлят вступить в драку за корону, если вдруг случится так, что Людовик и Гастон внезапно умрут, и умрут бездетными. Но такая вероятность существовала всегда и могла не иметь ни малейшего отношения к интриге, в которую оказался втянут барон. К слову, королева-мать также могла приложить здесь свою руку – уж если она не побоялась избавиться от мужа, то и сына могла не пожалеть, а ее благосклонность к Лепорелло могла распространиться и на другого, куда более сильного и опасного Иного. Да и призрак Екатерины Медичи до сих пор являлся многим – жуткие ритуалы и хитрые яды ее личного парфюмера Рене свели в могилу многих близких, но неугодных ей людей.

Третьим виновником, а точнее, подозреваемой теперь становилась Анна Австрийская. Если она согласилась последовать примеру «толстой банкирши» и, например, постепенно травила своего супруга, то болезнь Людовика – прямое следствие воздействия медленного яда. Но зачем ей это?! Однажды, не зная, что вампир все еще в комнате, Ришелье сказал отцу Жозефу: «Королева-регентша – это Испания в Париже». Но чтобы Анне стать регентшей – ей нужно для начала родить!

Говорят, у вампиров – железная логика, ледяное спокойствие и холодный расчет. Но в такие моменты де Бреку готов был побиться об заклад, что это ложь. Он не находил себе места, пытаясь разгадать загадку, распутать клубок тайн и убеждая себя, что поступает правильно. Казалось бы – что ему за дело?! Он верно служит Арману дю Плесси, герцогу де Ришелье, он четко выполняет поручения, ему исправно выплачивается жалованье – так чего еще желать? Какая разница, кто кого убьет и кто после этого займет престол? Куда важнее, чтобы у внучатого племянника барона при этом оставалась возможность творить Эпоху, творить Историю.

Впрочем, этот-то факт и смущал вампира подспудно. Кто бы ни сел на трон, кто бы ни прибрал к рукам власть – де Гиз, Анна, Гастон Анжуйский или Мария Медичи, – в первую очередь они поспешат избавиться от первого министра короля Людовика XIII. Слишком уж он заметная фигура, слишком значительно его нынешнее влияние. А значит, нужно распутывать клубок. И как же сложно это проделать, когда ты сам не можешь быть откровенным и не надеешься, что откровенными будут с тобой!

Вчерашний процесс наставлений в кабинете Ришелье был прерван докладом Шерпантье о прибытии конюшего его высокопреосвященства виконта де Рошфора с важным и срочным сообщением.

Бедный виконт со времен стычки в Сент-Антуанском предместье сторонился де Бреку и его отряда. Не бросался наутек при виде вампиров и оборотней, которых еще месяц назад считал своими друзьями, но и не спешил заговорить. Был вежлив, всегда сдержанно приветствовал, однако не то что о службе – даже о погоде беседу не поддерживал. Барон его прекрасно понимал: молодой конюший против своей воли оказался причастным к тайне, которую Иные свято хранили от людей, и хранили неспроста. Времена, когда ламии и колдуны попробовали не скрываться, давно прошли, и закончились они кострами Святой инквизиции – человеческой инквизиции, разумеется. Хотя и от Иной Инквизиции особо распоясавшимся досталось. Шарль-Сезар, пусть он и не был чрезмерно набожным, воспитывался в строгой вере (по слухам, родного отца, без излишней привязанности относившегося к сыну в детстве, мальчику в какой-то степени заменил один местный кюре), стало быть, Рошфор никоим образом не должен был якшаться с нечистой силой, к каковой он, безусловно, относил теперь тех, кто на его глазах менял свой облик, превращаясь в чудовищ. Ему требовался не один месяц, а может, и не один год, чтобы свыкнуться с тем, насколько близко в его жизни находится потустороннее. Как и предполагал де Бреку, опорой для молчания и непротивления стал непогрешимый авторитет его высокопреосвященства. Вероятно, юный Рошфор решил, что кардинал настолько силен, что сумел заставить служить себе даже приспешников Дьявола.