Алекс К. Уиллис – Скорая в стиле tresh (страница 2)
Сверху, наконец, донесся голос техников. Лифт дернулся. Когда его вскрыли, там было месиво. Человек-оркестр, дирижирующий собственной бойней. И на стене, выведенная кровью фраза:
«ПОСМОТРИ ВНУТРЬ СЕБЯ. Я ТАМ.»
# 3: «Белая горячка»
Вызов: «Мужчина, 40 лет, алкогольный психоз, представляет опасность». Адрес – частный дом в пригороде.
Дом стоял особняком, окна были забиты фанерой. Внутри пахло перегаром, потом и страхом. Мужчина, худой, с трясущимися руками, сидел на кухне за столом, уставленным пустыми бутылками. Он смотрел на Максима пустыми, стеклянными глазами.
– Они пришли, – просипел он. – С червяками. Опять.
– Кто? – осторожно спросил Макс, готовя шприц с реланиумом.
– Тени. Из углов. Они шепчут. Говорят, что я… вкусный.
Вдруг он резко вскочил.
– Вон! Вон один! В углу!
Максим машинально посмотрел в темный угол. Там ничего не было. Только пыль.
– Я его! Сейчас я его! – мужчина схватил со стола грязный кухонный нож и с ревом бросился в угол.
– Нет! Остановитесь! – крикнул Макс.
Но было поздно. Мужчина начал наносить удары в пустоту. Но это не были удары в пустоту. Он водил лезвием по воздуху с такой яростью, с такой точностью, будто резал реальную плоть. И воздух… отвечал.
Из невидимой раны хлынула струя темной, почти черной жидкости. Она брызнула на стену, на пол, на лицо и руки мужчины. Он смеялся, режа невидимого червя.
– Видишь? Видишь? Я же сказал!
Макс застыл в ужасе. Он видел. Видел, как из пустоты хлещет кровь. Видел, как на полу, в луже этой жижи, зашевелилось что-то белое, червеобразное. Оно было слепым, с клювообразным ртом.
Мужчина, истекая кровью из реальных порезов на руках, повернулся к нему.
– Доктор… они теперь на тебя смотрят.
Макс почувствовал, как по его шее ползет невидимая слизкая лапа. Он выскочил из дома, давясь криком. Виктор, куривший у машины, увидел его лицо и все понял без слов.
Они уехали. В карте вызова Максим написал: «Пациент доставлен в психдиспансер». Это была ложь. Они никого не забрали. Они просто сбежали.
Иногда, когда Максим заходит в темную палату или в пустой процедурный кабинет, ему кажется, что из угла на него смотрит чья-то голодная тень. И он слышит тихий, влажный шепот: «Ты… вкусный».
# 4: «Зеркальный больной»
Вызов поступил в пять утра. «Девушка, 20 лет, острое тревожное расстройство, паническая атака». Элитный жилой комплекс, вид из окон на всю спящую городскую панораму.
Дверь открыла бледная, трясущаяся девушка в дорогом халате. Глаза – два испуганных оленя перед фарами.
– Он в ванной, – прошептала она, сжимая виски пальцами. – Он не выходит уже три часа.
– Кто? – уточнил Максим, уже предчувствуя недоброе.
– Мой муж. Он… разбил зеркало.
Ванная комната была заперта. Из-за двери доносилось равномерное, монотонное шуршание. Как будто кто-то перебирал осколки стекла.
– Алексей, это скорая! Откройте! – крикнул Виктор.
Шуршание прекратилось.
Тишина.
Потом тихий, спокойный голос:
– Я не Алексей. Я – его отражение. И мне надоело быть копией.
Дверь медленно отворилась. В проеме стоял мужчина. Красивый, ухоженный. Он был абсолютно голым. И абсолютно целым. Ни единой царапины. Но его движения были… неестественными , а рывками, как у марионетки. Он повернул голову на девяносто градусов, не двигая плечами, и уставился на них пустыми глазами, в которых не было ни капли света.
– Настоящий Алексей лежит там, – он мотнул головой в сторону ванны.
Макс заглянул внутрь. И его вырвало прямо на плитку.
В пустой ванне лежала груда окровавленного мяса. Но не просто мяса. Это была точная, анатомическая копия мужчины, стоявшего в дверях. С него, словно шкуру, сняли кожу, аккуратно отделили мускулы от костей, оставив лишь один сплошной, кровавый рельеф. Глаза на этом «макете» были живыми и смотрели на Макса с немым ужасом.
– Видишь? – сказал «отражение», подходя к Максу вплотную. Его кожа была холодной, как стекло. – Он был несовершенен. Кривой нос, шрам от аппендицита, родинка на плече. Я исправил это. Я стал идеальным оригиналом.
Он протянул руку, чтобы дотронуться до лица Максима. Его пальцы были неестественно длинными и острыми на концах.
– Хочешь, я и тебя сделаю идеальным? Без морщин. Без шрамов. Без души.
Виктор, бледный как смерть, вытащил из аптечки шприц-тюбик с адреналином и, не целясь, ткнул им в шею «отражения». Тот засмеялся – сухим, стеклянным смехом.
– Не поможет. У теней нет сердца.
Они отступили, захлопнув дверь ванной. Девушка уже не плакала. Она сидела на полу в позе эмбриона и беззвучно раскачивалась, глядя в стену.
В карте Максим написал: «Пациент скончался до приезда бригады. Констатирована биологическая смерть». Он не соврал. Просто не уточнил, что смерть была у одного, а жизнь продолжилась у другого.
После тяжелой смены Макс пошел в душ. От конденсата запотело старое зеркало над раковиной. Он умылся и, чтобы стереть влагу, провел по стеклу рукой.
Его отражение не шелохнулось. Оно стояло и смотрело на него усталыми, потухшими глазами. Потом подняло руку и медленно постучало указательным пальцем по стеклу изнутри.
Макс отпрянул. Отражение улыбнулось. Улыбкой человека, который устал быть тенью. Оно поднесло палец к губам в жесте «тише», а потом указало на него. Потом на себя. И провело пальцем по горлу.
Оно хочет поменяться местами. Оно устало быть отражением. Оно хочет выйти. И оно нашло слабину. Оно нашло того, кто уже настолько устал, что, возможно, не будет сопротивляться.
Теперь он боится смотреть в зеркала. Вдруг его отражение моргнет не в такт. А по ночам в душевой кто-то тихо стучит в запертую дверь.
# 5: «Колыбельная из морга»
Их перехватили по рации. Срочный вызов в городской морг. «Медицинский персонал, состояние неадекватное».
Дежурный патологоанатом, пожилой, видавший виды мужчина по имени Аркадий Петрович, встретил их у входа. Его трясло.
– Она не дает работать, – бормотал он, закуривая дрожащими руками очередную сигарету. – Поет… все время поет.
– Кто? – спросил Виктор, уже привычно вздыхая.
– Труп. Женщина. Поступила вчера. ДТП. Вскрытие не проводил – ждал родственников для опознания.
Они спустились в подвальное помещение, в холодильную. Воздух был густым и мерзлым, пах формалином и смертью. И сквозь этот гробовый звон в ушах Макс различил тихий, мелодичный напев. Женский голос. Он пел старую колыбельную.
– «Спи, моя радость, усни…» – донеслось из-за ряда железных ящиков.
Максим медленно подошел к одному из них, откуда доносился звук. Номер на табличке совпадал с тем, что назвал патологоанатом. Он потянул за ручку, и массивный ящик с глухим скрежетом выехал.
На холодном металлическом лотке лежала женщина. Лицо было разбито в кашу, одна рука неестественно вывернута. Но ее грудная клетка… она ритмично поднималась и опускалась. Легкие, не имеющие связи с мозгом, работали.
И она пела. Ее разбитые губы шевелились, выпуская в морозный воздух облачко пара и ту самую ужасающую колыбельную.
– «В доме погасли огни… птицы умолкли в саду…»
Она повернула свою размозженную голову. Веки приоткрылись, обнажив молочно-белые, слепые глаза. Они смотрели прямо на Макса.
Пение смолкло.
– Маленький… – прошептала она своим мертвым ртом. – Ты тоже устал? Хочешь, я тебе спою? Навеки усыплю?