Алекс Хай – Битва талантов (страница 51)

Четвёртым представлял работу Бертельс. Я наблюдал за ним с профессиональным интересом, отбросив личное.

«Дворец Тысячи Комнат» преобразился. Это была уже не копия Запретного города, а мечта о нём — стилизованная, фантазийная. Здания выросли, обрели новые формы: крыши загибались сильнее, чем в реальности, стены были тоньше, шпили — выше. На крышах замерли серебряные журавли с распростёртыми крыльями. Между зданиями плыли облака из серебряной пудры, закреплённые невидимыми контурами.

И механизм. Две фигурки — император и императрица, каждая не больше мизинца, — выходили из главного дворца навстречу друг другу. Они встречались в центре двора и кланялись друг другу. Артефакт гармонизации во всей красе.

Я отдал Бертельсу должное. При всех его пороках — прекрасный мастер. И опасный конкурент.

Следом Дервиз представлял свои «Часы Империй». Циферблат из слоновой кости с римскими цифрами из самоцветов высшего порядка. Крошечный маятник завораживал плавным движением. Артефакт хорошо работал на защиту и концентрацию.

Но главное — музыкальный механизм. При активации крошечные молоточки ударяли по стеклянным пластинкам, и звучала мелодия — нежная, восточная, узнаваемая: императорский гимн Поднебесной. Не запись, не магия звука — механизм. Металл и стекло, создающие музыку с точностью швейцарских часов, потому что создал их человек, для которого точность была религией.

Каждый час из дверцы над циферблатом выходила миниатюрная фигурка императора — и каждый час другого: Цинь Шихуан, У-ди, Тай-цзун, Канси… Двенадцать великих правителей, двенадцать часов, двенадцать эпох. Немецкая точность и неожиданная поэтичность в одном изделии.

Зал аплодировал. Дервиз коротко поклонился и вернулся на своё место.

Пять презентаций. Пять шедевров. Каждый — мастер. Каждый вложил месяцы работы, тысячи часов, всё мастерство, на которое был способен. И каждый — был опасен.

Конкуренция оказалась жёстче, чем я ожидал. Значительно жёстче.

— Комиссия приглашает заключительного участника, — объявил председатель. — Василий Фридрихович Фаберже.

Отец поднялся.

Я шёл на полшага позади. Не выступал, не говорил — ассистировал. Это была его презентация: Грандмастер девятого ранга представляет свою работу. А я просто был рядом и молча поддерживал.

Мы подошли к демонстрационному столу, и по команде отца я эффектным жестом сдёрнул тяжёлый бархат. Яйцо стояло на палисандровом постаменте — серебряное, золотое, усыпанное камнями. Дракон обвивал его от основания к вершине, и жемчужина в раскрытой пасти мерцала лунным светом даже без активации.

Зал замер. Я чувствовал это — физически, как чувствуешь изменение в воздухе перед грозой. Двести человек задержали дыхание одновременно. После пяти впечатляющих работ казалось, что удивить их уже невозможно. Но яйцо удивляло — масштабом, детализацией, количеством камней и проработкой. Две тысячи чешуек, каждая со своим самоцветом. Золотой дракон — как живой. Облака из белого нефрита…

Это была не миниатюра и не механизм. Это был целый мир, заключённый в ювелирном изделии.

Отец заговорил. Негромко, уверенно, без пафоса — голосом мастера, который знает свою работу и не нуждается в том, чтобы её рекламировать.

— «Жемчужина мудрости», — произнёс он. — Драконье яйцо. Серебро, золото, платина. Две тысячи чешуек, инкрустированных самоцветами высшего, среднего и низшего порядков. Золотой пятипалый дракон — символ императора Поднебесной. Жемчужина в его пасти — натуральная, двадцать миллиметров, Персидский залив. Основание — облака из белого нефрита. Постамент — палисандр, как дань дереву в пятиэлементной системе стихий.

Он сделал паузу.

— Это артефакт высшего порядка, направленный на создание универсальной защиты, исцеления, усиления стихийных способностей и подпитки энергией. Работает для любого владельца без индивидуальной настройки. Каждая из двух тысяч чешуек несёт собственный артефактный контур, и все они работают в едином поле. Позвольте продемонстрировать.

Он положил руки на яйцо. Левую — на серебро, правую — на золото дракона. Закрыл глаза и…

Артефакт ожил.

Первыми загорелись изумруды. Нижний пояс чешуек вспыхнул зелёным — мягким, глубоким, как весенний лес на рассвете. Свет разлился по серебру, как краска по воде — медленно, естественно, неумолимо.

За ними — сапфиры. Левый бок яйца наполнился синим — холодным, океанским, бездонным. Синий перетёк в зелёный на границе зон — плавно, без скачка, как река впадает в море. Переходные чешуйки, которые отец калибровал трое суток без сна, — работали безупречно.

Рубины вспыхнули третьими. Правый бок — алый, тёплый, живой, как сердцебиение. Красный и синий встретились на стыке — и не конфликтовали, а дополняли друг друга, как закат дополняет море.

Алмазы загорелись последними. Верхняя часть яйца, вокруг дракона, засияла белым — ледяным, чистым, ослепительным. Белый свет залил золотого дракона, и тот вспыхнул — как будто ожил, как будто внутри него зажглось собственное солнце. Чешуя заиграла, когти засверкали, блеснули клыки.

Жемчужина в пасти дракона — двадцать миллиметров белого совершенства — начала мерцать.

А между всеми цветами — александриты. Пурпурные при искусственном свете, они замерцали своим фирменным двойным цветом — зелёным в основе и багряным на поверхности. Как переходы между мирами, как мосты между стихиями.

Яйцо светилось. Целиком — от искристого облачного основания до жемчужины на вершине. Две тысячи чешуек — две тысячи огней — два тысячи голосов в одном хоре. Зелёный, синий, красный, белый, пурпурный — и все они сливались в единое сияние, переливчатое, живое, дышащее. Как галактика, свернувшаяся в яйцо.

Свет залил Георгиевский зал. Радужные блики легли на позолоченные колонны, на мраморные стены, на лица гостей, на мундиры чиновников, на ордена великого князя. Люстры стали не нужны — яйцо светило ярче. Тени исчезли. Зал, который видел коронации и революции, дипломатические приёмы и военные парады, — впервые видел это.

Наступила абсолютная, звенящая тишина.

Двести человек — чиновники, дипломаты, аристократы, военные, мастера, — и ни одного звука. Ни кашля, ни шёпота, ни шелеста одежды. Как будто зал вдохнул — и забыл выдохнуть.

Китайский представитель Лю Вэньцзе, человек с лицом нефритовой маски, который за весь день не изменил выражения ни разу, — подался вперёд в кресле. Его глаза — единственная живая часть каменного лица — расширились. На долю секунды. Но я это заметил.

Великий князь Алексей Николаевич повернулся к супруге и произнёс что-то — одно слово. Я прочитал по губам: «Боже…»

Осипов долго смотрел на яйцо, затем перевёл взгляд на отца и чуть склонил голову. Признание.

Отец деактивировал яйцо. Медленно, плавно, как дирижёр завершает симфонию — не обрывая, а отпуская стихии. Свечение угасало — не разом, а постепенно, как закат: сначала алый, потом синий, потом зелёный. Последним погас белый — и жемчужина мигнула лунным светом, прощаясь.

Яйцо уснуло. Серебро и золото в свете люстр. Камни — тёмные, спокойные. Дракон — неподвижный. Жемчужина — молчаливая.

Секунда. Две. Три…

Зал взорвался аплодисментами. Первым поднялся великий князь — и это было нарушением протокола, потому что член императорской фамилии не встаёт для подданных. Но он встал. За ним — его супруга. За ней — первый ряд. За ним — второй.

Стоячая овация. В Георгиевском зале Зимнего дворца.

Я стоял рядом с отцом и чувствовал: это тот самый момент, ради которых стоит жить. Стоит работать по шестнадцать часов, не спать трое суток, летать в Стамбул, сдавать экзамены, даже терпеть Бертельса и его интриги, выстраивать цепочки из трёх стран и двух посредников.

В конце концов, ради этого можно и прожить в заточении почти полтора века.

Отец стоял прямо. Руки — вдоль тела, лицо — спокойное. Но я видел: в уголках его глаз блестело. Не слёзы — свет. Тот самый, который горел в яйце секунду назад. Свет мастера, который создал лучшее в своей жизни — и знал это.

Председатель комиссии кивнул.

— Благодарим вас, Василий Фридрихович. Презентация завершена.

Комиссия удалилась на совещание, а нам оставалось лишь ждать.

Это оказалось труднее, чем презентация. Сейчас от нас больше ничего не зависело.

Гости разбились на группы. Шёпот, разговоры, споры. Я слышал обрывки:

— Осипов — безупречен…

— Фаберже — это что-то невероятное!

— Бертельс удивил, честно говоря…

— Колокольчики Осипова — как их вообще можно сделать?

— А вы видели, как яйцо светилось? Я до сих пор вижу блики на стенах…

Мнения разделились. Это было ожидаемо — и тревожно. Если бы все говорили о Фаберже, я бы не волновался. Но говорили обо всех. И главными фаворитами были мы с Осиповым.

Я наблюдал за конкурентами. Каждый переживал по-своему.

Осипов снова неподвижно сидел в кресле с закрытыми глазами. Бельский отвлекался от ожидания единственным способом, который знал — действием, и потому ходил вдоль стены.

Милюков вновь протирал очки. Снимал, протирал, надевал. Снимал, протирал, надевал.

Бертельс стоял у окна. Один. Спина прямая, руки за спиной — сжаты в кулаки. Я видел это — даже через весь зал. Дервиз делал какие-то заметки в маленьком блокноте.

Наша семья держалась вместе. Отец сидел рядом с яйцом, прикрыв глаза. Не спал — отдыхал. Активация на полную мощность забирала силы даже у Грандмастера. Лена устроилась рядом, с папкой на коленях. Глаза — закрыты, губы — сжаты. Нервничала.