Алекс Хай – Битва талантов (страница 45)

Третий столб. Тугая струя, плотная, как водяной резак, ударила в гранит. Военный попытался отклонить струю воздушным порывом — частично удалось, вода разлетелась брызгами. Но отец добавил давления. Струя пробила воздушный барьер и врезалась в столб, вгрызаясь в камень, как река в берег. Двадцать секунд — и от столба осталась оплывшая культяпка.

Отец сформировал «клинок» — уплотнённый воздушный поток, сжатый до бритвенной остроты. Невидимый, но смертоносный. Взмахнул рукой — и…

Четвёртый столб раскололо пополам. Верхняя часть соскользнула и рухнула на пол с грохотом, от которого вздрогнул весь зал. Срез — гладкий, как после алмазной пилы. Даже не ровный — зеркальный.

Председательница посмотрела на срез. Потом — на отца. Потом сделала пометку в блокноте — длиннее, чем после первой части.

Я выдохнул. Барсуков за стеной позволил себе чуть разжать кулаки.

Но впереди была самая сложная часть. Потому что созидание и разрушение — это когда ты действуешь. Ты контролируешь темп, выбираешь мишень и решаешь, когда и как. Оборона — это ответ на чужие действия. Ты держишься, пока не кончатся силы или не кончится время.

— Полная оборона, — объявила председатель. Голос был ровным, но в нём зазвенело что-то новое — сосредоточенность хирурга перед сложной операцией. — Все три члена комиссии атакуют вас одновременно. Вы должны выстоять шестьдесят секунд, защищаясь всеми четырьмя стихиями.

Шестьдесят секунд. Минута. На бумаге — пустяк. В зале, под ударами трёх девятиранговиков, — вечность.

— Начинайте.

Комиссия оказалась за барьером и атаковала Василия мгновенно — без предупреждения, без пауз, без милосердия. Три удара с трёх сторон.

Каменный снаряд от академика — тяжёлый, размером с кулак, летящий с ускорением пушечного ядра. Огненный шар от председателя — яркий, раскалённый, оставляющий в воздухе запах озона. Водяная плеть от военного — длинная, тугая, со свистом рассекающая воздух.

Отец выстроил защиту. Четыре слоя — одновременно, как на тренировках у Барсукова, как в мастерской, когда я учил его спирали, как во всех этих месяцах пота, усталости и упрямства.

Земляной щит — снизу и спереди. Массивный, толстый, как крепостная стена. Каменный снаряд врезался и рассыпался в пыль. Огненная завеса — сверху, как навес, отсекающий атаки с верхней полусферы. Шар попал в завесу и вспыхнул ярче, но не прошёл. Водяная стена — слева, плотная, непроницаемая. Плеть ударила и разбилась о стену, как волна о скалу. Воздушный кокон — по всему периметру, спиральный, вращающийся.

Пять секунд. Десять.

Удары шли волнами. Один за другим, без передышки. Камень, огонь, вода, воздух — снова камень, снова огонь. Комбинации: огонь и вода одновременно — пар заволакивал зал, видимость падала до нуля. Земля и воздух — каменные обломки, закрученные вихрем, как шрапнель.

Пятнадцать секунд. Двадцать.

Отец держался. Я видел, как он перераспределяет ресурсы — усиливает щит там, откуда летит камень, ослабляет завесу, когда нет огня. Каждая капля энергии была на счету.

Двадцать пять секунд. Тридцать.

Удары стали жёстче. Комиссия перешла на полную мощность. Три девятиранговика — это сила, способная снести не просто это здание, но весь квартал. Барьер за их спинами светился от рикошетов. Пол под ногами отца покрылся трещинами.

Сорок секунд…

Комбинированный удар — все трое ударили одновременно. Отец принял на все четыре щита — и каждый прогнулся. Земляной треснул. Огненная завеса мигнула. Водяная стена истончилась.

Сорок пять…

Воздушный удар. Мощный, направленный, от военного — человека, который знал, куда бить. Прямо в кокон, в точку стыка спиральных витков. Туда, где вращение переходит из одного кольца в другое, и энергия на долю секунды ослабевает.

Кокон вздрогнул. Витки разошлись, мерцание стало рваным. Спираль начала расползаться — как свитер, из которого вытянули нить.

За кокон потянулись другие слои. Водяная стена потеряла форму, расплескалась. Огненная завеса мигнула и погасла наполовину. Земляной щит дал ещё одну трещину.

Пятьдесят секунд. Конструкция разваливалась.

Я снова перестал дышать. Рядом Барсуков стиснул кулаки с такой силой, что хрустнули суставы.

Всё висело на волоске. Ещё один удар — и защита рухнет. Отец стоял в центре распадающегося кокона, как капитан на тонущем корабле.

И сделал то, чему учился полгода.

Не потянул на себя. Не стал латать дыры, не стал судорожно наращивать мощность. Он — отпустил.

Руки опустились на секунду. Потом — поднялись снова. Но уже иначе. Не удерживая — направляя. Один импульс, вращательный, точный. Замкнутая петля.

Спираль поймала импульс — как юла, которую подтолкнули в нужный момент. Витки начали закручиваться заново. Быстрее, ровнее, чем раньше. Кокон стабилизировался. За ним — водяная стена встала. Огненная завеса вспыхнула ярче. Земляной щит срастался — трещины закрылись, как затянувшаяся рана.

Пятьдесят пять, шестьдесят.

— Достаточно! — голос председателя прорезал тишину, как гром.

Атаки мгновенно прекратились. Три девятиранговика опустили руки.

Отец стоял в центре зала. Защита вокруг него ещё держалась — секунду, две, — потом мягко осела. Камень рассыпался в крошку. Огонь погас. Вода испарилась. Воздух рассеялся, взметнув пыль.

Повисла тишина, нарушаемая лишь низким гулом потрёпанных барьеров.

Отец не двигался. Стоял, опустив руки, и тяжело дышал. Рубашка прилипла к телу — мокрая насквозь. Лицо было серым от усталости, губы сжаты в тонкую линию. Руки дрожали — уже не от напряжения, а от выброса адреналина, который отхлынул, как волна после шторма.

Но он стоял. Не сдался. Не провалился.

Шестьдесят секунд под ударами трёх девятиранговиков — и он выстоял.

Комиссия совещалась коротко, всего двадцать секунд. Председательница посмотрела на военного. Тот кивнул. Посмотрела на академика. Тот — тоже.

Дама повернулась к отцу.

— Василий Фридрихович Фаберже, — произнесла она. — Комиссия единогласно присваивает вам общий девятый магический ранг.

Отец кивнул. Просто кивнул — у него не было сил на слова. Но я видел его глаза. Через щель в двери, через десять метров зала, через пыль и пар — видел. И в этих глазах было то, что бывает у людей, которые поднялись на вершину высочайшей горы мира и впервые посмотрели вниз.

Он нашёл в себе силы поблагодарить комиссию и вышел из зала. Увидел меня — и обнял. Молча, без единого слова.

Барсуков стоял у стены. Смотрел на нас. И произнёс лишь одно слово:

— Молодец.

Два дня Василию пришлось отдыхать несмотря на все протесты. Мать не пускала отца в мастерскую — буквально стояла у двери, как Цербер.

— Ты вчера сдал экзамен на девятый ранг. Сегодня ты отдыхаешь. Завтра — тоже. Точка, — сказала Лидия Павловна тоном, не допускающим возражений.

Отец подчинился. Мудрый мужчина знает, когда спорить с женой бесполезно. А мудрый Грандмастер — тем более.

Я работал за двоих — шестнадцать часов в мастерской, камни, чешуйки, контроль качества. Егоров и Воронин тянули свою часть. Конвейер не останавливался.

На третий день предстоял экзамен в Гильдии.

Другое здание, другая комиссия, другая задача. Ранговый экзамен — это про силу. Гильдейский — про мастерство артефактора. Про умение не швырять стихии, а вплетать их в материю с микронной точностью.

Комиссия собралась серьёзная. Трое Грандмастеров — и каждый из них стоил отдельного разговора.

Ковалёв — председатель Гильдии, знакомый, почти родной. Девятый ранг, полвека опыта, человек, который для ювелирного Петербурга был тем же, чем Барсуков — для военной магии: эталоном.

Осипов — главный фаворит императорского конкурса. Легенда. Его присутствие в комиссии было и честью, и вызовом: конкурент судит конкурента. Но Осипов славился абсолютной объективностью. Этот человек принимал решения с холодной ясностью буддийского монаха.

И — новое лицо. Пётр Николаевич Старицкий, Грандмастер девятого ранга, специально прилетевший с Урала. Специалист по сложным многоуровневым артефактам. Суровый, немногословный мужчина с руками размером с совковую лопату и глазами, которые замечали дефект в контуре на расстоянии трёх метров. Демидов из «Даров Урала» отзывался о нём с почтением, граничившим с благоговением.

Я не имел права присутствовать. Но Ковалёв, видимо, понимая мои переживания, пригласил меня в свой кабинет и разрешил смотреть прямую трансляцию из экзаменационной мастерской.

На экране развернулась мастерская Гильдии. Верстак, инструменты, лампы. И на бархатной подставке в центре стола — простой с виду браслет.

Три переплетённые нити. Серебряная, золотая, платиновая. На каждой — четыре камня высшего порядка: алмаз, сапфир, рубин, изумруд. Двенадцать камней. Четыре стихии. Три металла.

Браслет был уже собран — закрепка, полировка, переплетение нитей. Красивая, тонкая работа. Но — мёртвая. Артефактных контуров не было. Камни молчали. Металл не пел.

Задачей отца было оживить это изделие.

Ковалёв на экране объяснял задание. Я слушал — хотя и так знал.

Три нити несли три функции. Серебро — защита: каждый камень защищает владельца от «своей» стихии. Золото — подпитка и концентрация: каждый камень помогает владельцу управлять «своей» стихией. Платина — усиление: каждый камень увеличивает мощность «своей» стихии.

Универсальный артефакт сложнейшего типа. Защита, подпитка, усиление — от всех четырёх стихий, в одном браслете. Вещь, которую мог создать только Грандмастер девятого ранга.