Алекс Хай – Битва талантов (страница 22)

Вот мы и подошли к сути.

— И что же ему нужно?

— Табакерка, причём конкретная. — Дядя Костя произнёс это слово с нежностью, которой обычно удостаивались только предметы искусства. — Которая, по легенде, принадлежала Ибрагиму-паше — великому визирю Сулеймана Великолепного. Для Февзи-бея это национальная реликвия, часть османского наследия, которое европейцы растащили по своим коллекциям. Он мечтает о ней уже лет пять, но найти не мог.

— А вы нашли, — констатировал я.

Дядя Костя позволил себе скромную улыбку — ту самую, которая у менее воспитанных людей была бы самодовольной ухмылкой.

— Конечно. В Вене у барона Генриха фон Ридля. Он обедневший аристократ с коллекцией, которая ему уже не по карману. Содержание венского особняка обходится в целое состояние, а доходы — скажем так — не поспевают за расходами. Барон готов продать табакерку. Ему нужны деньги, а не артефакты.

Я подался вперёд.

— Сколько?

— Десять тысяч имперских рублей за табакерку. Плюс моё посредничество, логистика, страховка доставки из Вены в Стамбул, расходы на переговоры… — Он загнул пальцы. — В сумме — порядка двенадцати тысяч рублей за всю цепочку.

Двенадцать тысяч. Я прикинул. Окинавская жемчужина у Марго стоила восемь, но была девятнадцать миллиметров. Эта — двадцать, потенциально лучше, и обойдётся на четыре тысячи дороже. Серьёзная разница, но в бюджет проекта со скрипом вписывалась.

— Сроки? — спросил я. Это самое важное.

— Три-четыре недели на всё. В Вене всё пройдёт быстро: неделя на покупку и доставку. Мой человек в Вене уже предупреждён. В Стамбуле будет дольше: переговоры с Февзи-беем, проверка жемчужины, оформление обмена. Турки не торопятся — это у них национальная черта. Но к середине апреля жемчужина будет в Петербурге.

Середина апреля. Промежуточная проверка — пятнадцатого. Жемчужина для финальной сборки нужна не раньше мая. Вписывались с запасом.

— Нужна проверка жемчужины до обмена, — сказал я. — Это обязательное условие.

— Разумеется, — кивнул Дядя Костя. — Мой человек в Стамбуле — ювелир, грек, тридцать лет в деле. Осмотрит лично и пришлёт детальный отчёт с фотографиями до того, как мы передадим табакерку.

— Гарантии со стороны турка?

— Устное слово, переданное через доверенное лицо. В Стамбуле устное слово дипломата пока ещё кое-что значит. — Дядя Костя помолчал. — Но если хотите подстраховаться — попрошу грека составить меморандум о намерениях.

Я кивнул.

— Буду признателен.

Дядя Костя аккуратно сложил листок и убрал обратно в карман.

— Значит, решено?

— Решено, — сказал я. — Действуйте, Константин Филиппович.

Мы обменялись рукопожатиями, и Дядя Костя откинулся на стуле. Его лицо чуть смягчилось — появилась та знакомая лукавая искра, которая означала переход от дел к удовольствиям.

— Кстати, Александр Васильевич. Как обстоят дела с нашим проектом? С яйцом для моей скромной коллекции?

— На следующей неделе организую вам встречу с матерью. Лидия Павловна уже начала думать над концепцией.

— Прекрасно! Передайте ей моё глубочайшее почтение и скажите, что я открыт для любых идей. Любых! Полная творческая свобода.

Полная творческая свобода в устах заказчика обычно означала «делайте что хотите, но чтобы мне понравилось». Впрочем, мать умела работать с любыми клиентами.

Ахмед принёс вторую порцию кофе — без просьбы, по какому-то собственному внутреннему расписанию. Я не отказался. Такой кофе не пьют один раз, тем более что чашки были едва больше напёрстка.

Мы допили молча. Дядя Костя поднялся, пожал мне руку ещё раз — на этот раз теплее, почти дружески — и кивнул в сторону двери.

— Штрих вас проводит. А сейчас, увы, вынужден откланяться. Дела-с.

Глава 11

Воронин загрузил в печь очередную партию чешуек для верхней части яйца, где дракон обвивал серебряную поверхность и чешуйки должны были плавно перетекать из серебряных в золотые. Я стоял у верстака, проверяя геометрию остывших пластинок из предыдущей партии, когда зазвонил телефон.

На экране высветилось: «Дары Урала — Екатеринбург».

— Александр Васильевич, добрый день! Беспокоит Олег Дмитриевич Рыков, коммерческий директор «Даров Урала». Звоню сообщить, что ваша новая партия александритов готова к отгрузке.

— Здравствуйте, Олег Дмитриевич. Рад слышать.

— Все самоцветы сертифицированы нашей местной лабораторией. Можем отправить курьерской службой «Северный путь» — как обычно. Пломбы, страховка, доставка через три-четыре дня…

— Благодарю, Олег Дмитриевич, — сказал я. — Но в этот раз «как обычно» не подойдёт. Я приеду за камнями лично.

Рыков закашлялся.

— Лично? На Урал?

— Именно. Завтра вылечу утренним рейсом. Подготовьте, пожалуйста, для меня доступ в лабораторию огранщиков. Я хотел бы выбрать камни на месте. И передайте Степану Аркадьевичу, что привезу с собой первую партию — ту самую, с которой возникла проблема. Проверите сами.

Рыков сообразил мгновенно. Голос стал серьёзнее.

— Понял вас, Александр Васильевич. Всё организуем. Степан Аркадьевич будет лично.

— Благодарю. До встречи.

Я убрал телефон и повернулся к отцу. Василий стоял у соседнего верстака с надфилем в руке — правил основание яйца в том месте, где должны были крепиться облака.

— Лечу в Екатеринбург, — сказал я. — Завтра утром.

Отец отложил надфиль.

— Два дня, Саша. Минимум на два дня выпадаешь из графика.

— Потерять два дня на поездку лучше, чем потерять месяц на разбирательство с очередной порцией стекляшек.

Он кивнул.

— Согласен.

На том и решили. Не убирая телефона, я высунулся из дверей мастерской. Штиль как раз закончил решать очередной кроссворд.

— Собирай вещи. Летим в Екатеринбург, — сказал я. — Завтра утром.

— Понял.

Два слова. Даже по меркам Штиля — лаконично. Впрочем, ситуация не требовала развёрнутых комментариев: летим, значит, летим.

Следующий звонок — в «Астрей». Координатор выслушал, уточнил рейс и пообещал, что группа из уральского филиала будет ждать нас в аэропорту.

Утром мы со Штилем сидели в самолёте. За иллюминатором проплывали облака — плотные, серые, похожие на грязную вату. Я смотрел в иллюминатор и думал.

Кто-то вёл против нас тихую войну. Не лобовую атаку — для этого нужна смелость, а смелости у этого «кого-то» не хватало. Зато хватало хитрости и денег. Бить исподтишка, замедлять работу, подсовывать фальшивки — тактика крысы, не льва.

Впрочем, крысы бывают куда опаснее львов.

Урал я помнил другим. Во времена моей молодости в прошлой жизни на Урал ездили неделями. Поездом до Екатеринбурга, потом лошадьми до приисков. Грунтовые дороги, станционные смотрители, постоялые дворы с клопами и самоварами. Камни привозили в холщовых мешочках, перевязанных бечёвкой. Ни сертификатов, ни спектроскопов — только глаз мастера, его опыт и его интуиция.

Камни, правда, были те же. И люди, которые их добывали, тоже мало изменились.

Самолёт начал снижение. Внизу сквозь разрывы облаков, проступил Екатеринбург — распластанный на равнине, окружённый тёмными полосами леса. Мартовский Урал, припорошённый снегом, как торт сахарной пудрой.

Шасси коснулись полосы, и вскоре пилот филигранно остановил железную птицу.

После петербургской сырости здешний мороз ощущался иначе. Сухой, звонкий, пробирающий до костей за секунды. Воздух был таким ядрёным, что першило в горле. Даже Штиль плотнее закутался в шарф.

Город выглядел основательно. Никакой петербургской ажурности, никаких дворцовых фасадов и позолоченных шпилей. Здесь строили, чтобы стояло. Здесь добывали, чтобы хватило. Горнозаводская цивилизация, выросшая не из указов и фантазий архитекторов, а из руды, огня и упрямства людей, которым бог дал богатейшие недра и характер, чтобы их освоить.

— Нас встречают, — прищурился Штиль.