Алекс Хай – Битва талантов (страница 2)

Восьмой — Владимир Карлович фон Дервиз. Немецкая точность в каждом движении. «Часы Небесного Мандата» — астрономические часы в форме пагоды, тридцать пять сантиметров высотой. Платина, горный хрусталь, золото и необходимые самоцветы высшего порядка.

Механизм показывал время, фазы луны, положение звёзд и китайский календарь — всё одновременно, с безупречной точностью. Каждая шестерёнка — произведение инженерного искусства.

— Часы — символ порядка, который ценят во всех культурах, — объяснил фон Дервиз с лёгким немецким акцентом.

Комиссия осмотрела часы с профессиональным интересом, но без энтузиазма. Толстой оценил техническое мастерство. Лю Вэньцзе кивнул — культурных ошибок не было, — но и не выразил восторга. Слишком функционально, слишком рационально. Часы — это инструмент, а не произведение искусства, которое трогает душу.

Фон Дервиз принял холодный приём стоически. Немцы умеют проигрывать с достоинством.

Оболенский сверился со списком.

— Участник номер девять — Василий Фридрихович Фаберже.

Отец поднялся.

Зал обратил на него все взгляды — и я физически ощутил их вес. Последний участник. Девятый из девяти. Представитель скандальной фамилии, которая только что выиграла суд против Хлебникова и Волкова. Журналистская сенсация. Тёмная лошадка.

Всё это читалось на лицах зрителей.

Холмский поставил кейс на стол для демонстрации. Я встал у трибуны и занялся презентацией. Отец готовился выступить с речью.

— Уважаемая комиссия, — начал он. — Дом Фаберже представляет проект «Жемчужина мудрости».

Холмский одним ловким движением раскрыл короб.

Серебристая чешуя переливалась радугой под светом прожекторов. Золотой дракон обвивал яйцо, устремляясь к вершине. Жемчужина в его пасти мерцала перламутром. Облака-основание, казалось, действительно парили.

— Дракон — главный символ императорской власти в Китае. Не чудовище, не зверь, каким его представляет западная традиция. Это воплощение мудрости, силы и гармонии. Он управляет водой и дождём, приносит урожай и процветание. Император Поднебесной — Сын Неба, и дракон — его символ. Пятипалый — привилегия, принадлежащая ему одному.

Он говорил спокойно, размеренно, показывая детали макета. Члены комиссии внимательно изучали макет, подавшись вперёд.

— Жемчужина мудрости в пасти дракона — символ просветления правителя. Четыре стихии представлены самоцветами: изумруды — земля, сапфиры — вода, рубины — огонь, алмазы — воздух. Александриты — универсальные усилители. Облака в основании — связь с Небом.

Отец объяснил технику. Серебро девятьсот девяносто девятой пробы для яйца. Золото — для дракона. Платина — для крепления камней. Девять типов чешуек, около двух тысяч камней. Каждый — настоящий самоцвет высшего порядка в финальном изделии. Артефактная вязь — на каждой чешуйке, создающая единое защитное поле.

Зал притих. Китайский советник вышел из-за стола комиссии, подошёл к макету. Наклонился. Рассматривал — долго, внимательно, как ювелир проверяет подлинность камня.

Считал пальцы на лапах дракона. Шевелил губами: раз, два, три, четыре, пять.

— Пять, — произнёс он вслух. — Правильно.

Осмотрел позу.

— Восходящий. Символ подъёма. Хорошо.

Жемчужина.

— Чжу, — сказал он по-китайски. — Жемчужина мудрости. Верно.

Он выпрямился. Посмотрел на Василия, кивнул и вернулся на место.

— Благодарю, — сказал Оболенский. — Вопросы к участнику. Господин Лю?

Лю Вэньцзе наклонился к микрофону:

— Господин Фаберже, вы консультировались с китайскими специалистами при разработке проекта?

— Да. Профессор Ремизов из Императорской Академии наук — синолог с сорокалетним стажем. Он подтвердил полное соответствие проекта китайской традиции.

— Почему именно яйцо? — продолжил Лю. — В китайской традиции яйцо — не основной символ.

Я взял слово:

— Яйцо — символ начала в культурах всего мира, включая китайскую. Космическое яйцо Паньгу — начало мироздания. Кроме того, это наша фирменная традиция. Пасхальные яйца Фаберже создавались для русских императоров на протяжении десятилетий. Мы адаптировали эту традицию для китайского императора — сохранив форму, но наполнив её китайским содержанием. Мост между двумя культурами, что показалось нам особенно важно с учётом давней дружбы нашей империи с Поднебесной.

Лю кивнул:

— Хорошо.

Танеев поднял руку:

— Четыре стихии — концепция скорее даосская. Но в китайской традиции пять элементов: дерево, огонь, земля, металл, вода. Почему четыре, а не пять?

Я был готов к этому вопросу. Готовился к нему специально.

— Мы объединили обе концепции. Четыре стихии связаны с самоцветами — это язык артефакторики, который понятен обеим культурам. Но артефактные контуры, нанесённые на чешуйки, включают все пять элементов китайской системы: металл, дерево, огонь, земля, вода. Постамент артефакта будет его частью, мы выполним его из палисандра. Это синтез двух традиций, а не замена одной другой.

Толстой из Академии художеств обратился к отцу:

— Василий Фридрихович, вы — грандмастер восьмого ранга. Но работа такого масштаба, с такой плотностью артефактных контуров, предполагает скорее девятый. Справитесь?

Отец улыбнулся.

— Я отвечаю за концепцию и ключевые этапы работы, но не за весь проект в одиночку. У нас команда из пятнадцати специалистов, включая мастеров высших рангов. Кроме того, — он позволил себе тень улыбки, — быть может, к завершению проекта я успею повысить ранг.

Толстой усмехнулся:

— Амбициозно, Василий Фридрихович…

— Вопросов больше нет. Благодарим вас, господин Фаберже.

Отец поклонился комиссии. Холмский бережно убрал макет в кейс, и мы вернулись на свои места.

Холмский наклонился ко мне и прошептал:

— Кажется, всё отлично, Александр Васильевич…

Оболенский поднялся.

— Благодарим всех участников за выступления и детально подготовленные проекты. Комиссия удаляется на совещание. Решение будет объявлено сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Для участников конкурса и их помощников будет организован обед.

Семеро членов комиссии поднялись и вышли через боковую дверь. Зрители начали перешёптываться.

Итак, мы сделали всё, что могли. Даже придирчивый Лю Вэньцзе кивнул, причём дважды. Танеев назвал решение интересным. Оболенский толком не нашёл, к чему придраться.

Теперь всё решит комиссия. А нам оставалось только ждать.

Ждать я умел. Полтора века практики, как никак.

Глава 2

После весьма обильного обеда в назначенное время участников конкурса проводили в один из парадных залов — восемьсот квадратных метров имперского величия, предназначенного для того, чтобы каждый входящий почувствовал себя ничтожеством.

Высокие потолки, мраморные колонны, позолоченная лепнина, хрустальные люстры на десятки ламп каждая. Окна выходили на Неву — за стёклами уже сгущались февральские сумерки, и огни набережной отражались в свинцовой воде. Паркет был натёрт до такого блеска, что в него можно было смотреться, как в зеркало.

Мы с отцом и Холмским расположились у третьей колонны слева.

Осипов стоял у окна с закрытыми глазами — снова медитировал или дремал. В его возрасте и с его рангом волноваться было незачем: легенду не выкинут в первом раунде. Дюваль нервно поправлял манжеты — раз, другой, третий, пока манжеты не стали выглядеть так, будто их жевала собака.

Бельский застыл по стойке «смирно» — вероятно, единственная поза, в которой он чувствовал себя комфортно. Милюков протирал очки — я насчитал пятый раз за десять минут. Бертельс был бледен и смотрел в пол. Сазонов шептался с тремя помощниками, которые выглядели не менее растерянными, чем их шеф. Хлебников-младший стоял особняком, мрачный, как надгробное изваяние.

Фон Дервиз держался по-немецки невозмутимо.

Ровно в шесть двери распахнулись, и в зал вошла комиссия. Семь человек во главе с Оболенским — все в парадных мундирах, при орденах. По выражению их лиц было ясно, что решение принято.

Они прошли к центру зала и остановились. Оболенский встал в центре, остальные — по бокам. Лю Вэньцзе занял место по правую руку от председателя — знак его роли в этом мероприятии, который не укрылся ни от кого из присутствующих.

Оболенский держал в руках тонкую кожаную папку.