Алекс Гарридо – Любимая игрушка судьбы (страница 67)

Один раз Дэнеш видел его. Белый плащ высоко на башне бился, как платок, которым взмахнули, подавая сигнал. Порыв ветра чуть не сбросил его с площадки, он упал, опираясь на руки. Евнух его увел. Дэнеш до заката не шелохнулся на отвесном склоне, зная, что этого-то и дожидаются двое в серых плащах. Они не ответили на вопрос Дэнеша о том, какова цель их пути. Что ж. Обычное дело. Но Дэнешу не нравилось, что в прошлый раз ашананшеди с такой же шнуровкой пытался увезти Акамие. Царь, Эртхабадр ан-Кири, не мог поручить ему этого. Для Лакхаараа должен был постараться Дэнеш. Кто послал того неудачника? Кто мог его послать?

Дело прояснилось, когда на дороге, ведущей к замку, показались всадники. Дэнеш заранее занял удобное место неподалеку от ворот, откуда он мог разглядеть лица неожиданных гостей. То, что он увидел, не принесло ему успокоения. Теперь он даже не мог отлучиться, чтобы поохотиться на горных коз и пополнить свои припасы. Ему были известны особые пристрастия Эртхааны. Дэнеш решил, что будет все время поблизости, что если услышит крик, то войдет в замок немедленно — хотя бы для того, чтобы положить этому конец. Он полагал, что Акамие будет ему за это только благодарен.

Это был день, когда Акамие царапал ногтями стену, не находя сил иначе унять изъевшую душу тревогу. Айели приглушенно всхлипывал в углу.

— Замолчи! — взмолился Акамие. — Ты жалеешь меня, так пожалей! Или мне не страшно? Я бы умер, чтобы не достаться ему, но не могу… не могу. Почему нельзя умереть без ножа, без яда, просто умереть, если не хочешь видеть того, что сделают с тобой?

— Почему бы тебе не подчиниться ему, господин? Покорность избавит тебя от страданий.

— Тебя избавила? — Акамие отшатнулся от стены, обернулся. — Ничто нас не избавит от того, что суждено, а таких как мы — трижды ничто не избавит.

Тут же Акамие пожалел о своем упреке, подошел, сел рядом.

— Айели, последний мой друг, я боюсь. Разве я умею говорить «нет», я, воспитанный так же, как ты? Вкус этого словамне странен… И разве станет Эртхаана слушать меня? Ничем он не похож на твоего господина, нет у меня такого слова, которое остановило бы его. Что мне делать?

Он положил руку на плечо Айели, уронил на руку голову.

— Я боюсь. Если бы только мое отвращение, моя неприязнь к Эртхаане были причиной… Я всегда был послушен. Но кто мне Эртхаана, чтобы оказывать ему покорность? Что он такое после своего отца? Какое унижение было бы моему господину, если бы я достался Эртхаане! А ведь я ему и достанусь — если не умру, а отчего мне умереть? И вот я ничего не могут изменить, только повторять свое «нет», которого никто не услышит, и в любой час, когда ему вздумается, он может поступить со мной, как господин со строптивым рабом, хотя я не раб ему, и он мне не господин, но я в его власти… и никто не придет на помощь.

— Но твой перстень не нашли… — напомнил Айели.

— Так где же?.. — Акамие опомнился, прикусил губу и сделал страшные глаза. Переведя дух, он продолжил нарочито удрученно: — В этом причина всех несчастий. Если бы я не потерял его, беды миновали бы нас. А теперь… — он вздохнул неподдельно. — Теперь у меня уже нет надежды.

Это был день, когда Эртхаана рассудил, что опасения и неизвестность, бессонница и ожидание неминуемого произвели достаточное действие в душе его узника, истощив его отвагу и подточив гордость. И он послал за Акамие, наказав умастить и украсить его, как подобает невольнику, служащему утехам господина.

Это был день, когда двое путников, ища спасения от зноя, укрылись в прохладном гроте по другую сторону горы, к которой прилепился замок Кав-Араван. Снаружи воздух слоился маревом над раскаленными камнями, между которыми озорно звенел родничок. Путники уселись на влажные камни, осторожно вытягивая натруженные ноги. Младший вздрогнул, когда за ворот рубахи скатилась крупная капля. Другая шлепнула его по носу, едва он запрокинул голову, чтобы оглядеться. В глазах, ослепленных солнцем, еще плавали синие пятна. Когда же они растаяли, восхищенный вздох вырвался у юноши. Весь свод порос длинными прядями иссиня-черных стебельков, сплошь усеянных зелеными блестками. С каждого листочка капля за каплей стекала вода, рождая дождевой плеск и радужное сияние.

— Йох, мы промокнем! — опомнился юноша. — Вот уже… — он ощупал рубашку на плечах.

— Иди, сушись, — усмехнулся старик, мотнув подбородком в сторону выхода.

Юноша рассмеялся в ответ и, встав во весь рост, ударил ладонями по свисавшим травяным космам. Ледяной дождь оросил его, и он, ежась, тряс головой.

— Хватит, хватит, — ласково обратился к нему старик. — Не наигрался… Самому пора детей нянчить. Между твоим отцом и отцом твоего отца было двенадцать лет разницы.

— Ничего, — отвечал молодой, — вернусь домой, а у меня там сын. А может, и два. Почему ты ничего не говоришь мне об этом? Ты сказал, что отец умер, ты сказал, что мир между Хайром и Аттаном, ты все сказал — почему не говоришь, родились ли дети у моих жен?

— Э, Эртхиа, такие вещи мужчина должен узнать сам, а не услышать от посторонних.

— Ну скажи хоть, надолго ли я задержался в твоей долине.

— Придешь вовремя. И долина не моя.

— Тогда веди меня в Аттан!

— В Аттан ты отправишься сам, когда выполнишь мое поручение в Аз-Захре.

— Царь я или не царь?

— Да царь, царь, угомонись. Но разве тебе нечего делать в Хайре?

— И то! Дарну новую, взамен той, что мне разбили под Гордой, это раз… Есть в Аз-Захре один мастер. Его дарна пары бахаресаев стоит. Ах, какую дарну я погубил!

— Эртхиа, негоже царю вопить под звездами. У тебя для этого будут певцы и музыканты, а также поэты для составления хвалебных песнопений.

— Что? — ужаснулся Эртхиа. — Мне теперь и не петь? Да забирай ты себе это царство, не нужно оно мне даром…

— Ты бы с женой своей так спорил. С рыжей.

Эртхиа смутился, отвернулся. Махнул рукой.

— Что сейчас говорить? Дома разберусь. Долго мы еще отдыхать будем?

— То ты жалуешься, что я тебя загонял, то не даешь старику отдохнуть.

— Видел я таких стариков! Тем горным козам у тебя поучиться…

— Хорошо. Тебе действительно пора. Еще не сейчас — как раз осталось ровно столько времени, чтобы ты выслушал мои наставления… Не перебивая!

— Нет, погоди. Почему ты сказал, что мне пора? Разве ты не пойдешь со мной?

— Дальше — нет. Молчи. Теперь молчи. Ты должен отправиться в путь ни мгновением раньше, ни мгновением позже, чем тебе суждено. Иначе совсем другой путь и другая судьба выпадет тебе и тем, кого ты встретишь. Слушай. Не задавай вопросов, только все запоминай. Увидишь Акамие — скажи ему, пусть захватит с собой таблицы, которые ты привез ему из Аттана. И вот этот свиток — положи его сразу в сумку — ты отдашь царю Хайра, никому больше. Но прежде, чем все это случится, ты выйдешь из грота и пойдешь за солнцем. Я покажу тебе тропу, которую знаю только я, — без меня ты ее не найдешь. Ты обогнешь вершину и к полуночи выйдешь к замку. Иди смело, тропа сама приведет тебя и не уронит, как тот добрый конь, которого ты подарил своему брату… В замок не ходи. Там, где тропа обрывается, найдешь вязанку хвороста. Разведи костер и жди. Тому, кто окликнет тебя, назови свое имя — обретешь друга на всю жизнь. Это все. В остальном поступай как захочешь. Идем.

Эртхиа, посерьезнев, заправил за уши волосы, повязал вокруг головы скрученный жгутом платок, закинул на плечо дорожную суму. Старик, щурясь, вышел наружу. Солнце уже не стояло прямо над ними, сдвинувшись на ту сторону горы. Но камни были еще горячи. Эртхиа, уверенно ступая в своих крепких сапогах, все же чувствовал, как от них пышет жаром. Старик беззаботно семенил впереди. Босой. Эртхиа удивлялся этому столько раз, что сбился со счета, да и махнул рукой.

Акамие предстал перед Эртхааной, одетый так, как было угодно Эртхаане: в одежды ночные, ничего не скрывающие, ничему не могущие воспрепятствовать. Евнухи принесли краски и благовония, и Акамие не стал спорить с ними. Силы его были на исходе. Он не хотел тратить их на спор с подневольными.

Эртхаана долго разглядывал его. Как в невольнике, выставленном на продажу, ищут изъяна, чтобы сбить цену, так Эртхаана искал следов слез, бессонницы, изнуряющего страха. Но лицо Акамие было искусно раскрашено и неподвижно. Он умел скрывать чувства так, как умеют только невольники.

— Что же ты мне ответишь на этот раз?

Акамие промолчал.

— Отец говорил, что ты отважен, а ты боишься сказать «нет». Значит, да? — усмехнулся Эртхаана и медленно, с удовольствием провел ладонью по его телу. Акамие затрясло от отвращения.

— Перестань! Лакхаараа все равно узнает, и тогда тебе несдобровать. Оставь меня, чтобы ни мне, ни тебе не было беды. Разве мало тебе того, что тебе принадлежит?

— Мало, пока тебя не сделаю своим.

Эртхаана отошел в сторону.

— Ты глупец. За честь должен считать, что царевич добивается тебя после того, как ты принадлежал стольким, после того, как всему Хайру было дозволено смотреть на твое лицо!

— Разве я твой раб, что ты так разговариваешь со мной?

— Был бы ты моим рабом, я разговаривал бы с тобой иначе. Знаешь? Но ты им будешь. Ты еще отведаешь моей плети.

— Эртхаана, Эртхаана, опомнись…

— Посмотри на себя. Как с тобой разговаривать? Твое место на ночной половине, и цена твоя невысока после всех, кто тобой обладал. Надеешься, что Лакхаараа защитит тебя? Если бы ты что-нибудь для него еще значил, он не отослал бы тебя в Кав-Араван, даже не пожелав разговаривать с тобой.