Алекс Гарридо – Любимая игрушка судьбы (страница 62)

Наложник, где бы ни появился, был подобен светильнику, внесенному в темный покой.

Дэнеш подчинялся вещам и предметам, прибегая к их защите, возникая из ничего, чтобы нанести удар.

Наложник подчинял себе все, что его окружало, становясь центром кругового орнамента. Или мишени. Даже темное покрывало выделяло его из окружающего, четко обводя границу тайны, притягивая взор.

Дэнеша не услышал бы никто за своим собственным дыханием и биением собственного сердца.

Каждое движение наложника сопровождалось певучим звоном серебряных бубенцов, многоголосым перешептыванием тканей.

Даже одетый в одежды всадника, он оставался самим собой, и все движения были продолжением танца, начатого в тот миг, когда жесткие пальцы евнуха-воспитателя расправили плечи и приподняли подбородок светловолосому мальчику в вышитой рубашке, едва научившемуся ходить. Каждое движение, останови его в любой момент, застывало одной из поз танцевального канона «Стебель на ветру», а неостановленное — струилось от одной позы к другой столь подчеркнуто и явно, что вид наложника поневоле завораживал.

Дэнеш, чье движение мог проследить и расчленить лишь равный, чье обучение началось задолго до того, как он научился ходить, Дэнеш однажды попробовал сесть в седло так, как это делает Акамие. Он прикинул, что очень нерешительный и неумелый враг мог убить его по крайней мере трижды. У Дэнеша не было таких врагов.

Всякое движение Акамие было красиво избыточной, но неотразимой красотой.

А запах ладана и мирры не выветривался из его волос и рубашек, и свиток, спрятанный под рубашкой ашананшеди, согретый теплом его тела, источал запах ладана и мирры, и травы ахаб, запах ночной половины и того единственного, который действительно отличался от всех остальных. Дэнеш видел, как просияло лицо царевича-ослушника, когда его лица коснулся этот запах. И то, что царевич обрезал косу и бросил ее в снег, как бросают после боя сорванный с головы насквозь пропотевший платок, сравняло в цене гордость победоносного полководца и достоинство опозоренного наложника.

Не пара мелких монет и не десяток кошельков, туго набитых золотом, — коса царевича. За право называться другом раба с ночной половины…

Один.

Такой — один.

Чем не пытались заплатить за него!

Дэнеш не гадал, чем мог бы заплатить он, потому что знал: есть вещи, которые невозможно купить. Верность ашананшеди тому, кто посылает на смерть. Верность коня ашананшеди всаднику, который загнал его и загонит еще, если прикажет посылающий на смерть. Верность царевича Акамие тому, кто сделал его рабом с ночной половины. Невозможно купить то, что не имеет причины, а само себе причина.

Дэнеш спешил. Слишком много времени заняли поиски заветной шкатулочки Акамие. Он знал, что этим не купит желаемого, но желаемое и не продавалось. Как верность ашананшеди.

Поэтому ни мгновения не колебался, когда понял, что придется спуститься в сокровищницу Аз-Захры. И был бы Дэнеш плохим лазутчиком, если бы можно было рассказать захватывающую историю об этом приключении. А плохой лазутчик — мертвый лазутчик, и, будь Дэнеш плохим лазутчиком, нечего было бы и рассказывать о нем. Приключения не было. Просто Дэнеш убедился, что в сокровищнице Аз-Захры шкатулки с драгоценным снадобьем нет.

А если его сберегли не как драгоценность, а как лекарство? Где следует искать лекарство? В доме лекаря.

Слишком много обнаружилось лекарств в доме лекаря, слишком много сундуков и ящичков, набитых шкатулками, шкатулочками и мешочками, а также футлярами со свитками, но такие сундуки Дэнеш открывал — и сразу закрывал. А еще в доме придворного лекаря обнаружилось слишком много хозяйственных жен и расторопных слуг, так что спокойно предаться поискам спасительного эликсира не удалось.

Помешал и сам лекарь, неожиданно вернувшийся из дворца и уединившийся в своем кабинете. Он открыл один из сундуков, уже обследованных Дэнешем, и достал оттуда сандаловый ящичек, запертый на замок. Дэнешу с потолка хорошо было видно, как, приподняв угол сундука, Эрдани вытянул за шнурок крошечный ключик, открыл ящичек и вынул три мешочка. Мешочки и их содержимое Дэнешу уже были знакомы, только назначение их оставалось неизвестным. И хотя сейчас не это было главным, Дэнеш не преминул пронаблюдать, как лекарь с величайшей осторожностью отсыпал равные части порошка из всех трех мешочков и высыпал смесь в нагретую на жаровне воду.

Оставив полученное остывать, Эрдани опустился на ковер и застыл в обреченной неподвижности. А потом с тяжким вздохом вынул из-за пазухи и поднял перед глазами плоскую нефритовую коробочку в пол-ладони величиной, и с крышки ярким бликом резанул по глазам Дэнеша золотой знак «цель».

Дэнеш замер бы теперь, если бы не замер еще до того, как лекарь вошел в комнату. Он смотрел не отрываясь, как Эрдани, шепча непонятные лазутчику слова, опустил коробочку в сундук и закрыл его, а ключ повесил себе на шею.

Лекарь сдался, оставив все на усмотрение избранного Судьбой, но лазутчик не мог знать этого.

Эрдани отбыл в Варин-Гидах, прихватив с собой остуженное снадобье в золотом сосуде, на лучшем скакуне из царской конюшни.

Дэнеш не мог последовать за ним с той же скоростью и шумом.

Потому спешил теперь лазутчик, что задержка была велика, а минуты, когда еще можно было вмешаться в ход событий, уже все пересчитаны. И, перекинув тело через садовую стену, торопился к белым башенкам игрушечного дворца, к забранному решеткой окну, за которым белым сполохом нет-нет да и мелькнет серебряный, жемчужный Акамие. Бежал лазутчик, только плащ мелькал тенью среди мелькавших теней раскачиваемых ветром веток.

Спешил ашананшеди, но успевал все заметить вокруг. И заметил белое среди белого и зеленого, на засыпанной опавшим цветом траве — белый наряд Акамие. Остановился и неотличимой от прочих теней тенью скользнул к водомету, от которого, звеня в серебряном желобе, бежал ручей.

Акамие лежал на траве, уронив голову на край желоба. Рука, опущенная в поток, уже не смогла зачерпнуть воды. Струи бежали между пальцев, захлебываясь звоном.

Дэнеш опустился на колени. В открытых глазах Акамие стыла тоскливая жалоба. Губы были белы и сухи, как бумага. Со свистящим хрипом он пытался вдохнуть, и губы синели на глазах.

Дэнеш рванул из-за пазухи нефритовую шкатулочку. Крышка раскрылась словно сама собой. Зачерпнув из ручья, Дэнеш прямо в руку высыпал порошок из шкатулки. Вода вскипела, обожгла, казалось, прожгла до кости и самую кость сожгла.

И это пламя, стараясь не расплескать, Дэнеш влил между сухих губ Акамие. Тот захлебнулся, дернулся и вдруг обмяк. Дэнеш смотрел, как расправляется измученное лицо, как смыкаются мокрые ресницы. Он не привык отворачиваться, как бы горько и горестно ни было то, что представало его взгляду. Не отвернулся он и теперь. И увидел, как мягко, легко поднялась и опустилась грудь, как порозовели губы. И Дэнеш понял, что видит перед собой самого безмятежного из спящих и самого благополучного из отравленных.

Поднеся сожженную руку к лицу, Дэнеш некоторое время смотрел на гладкую, младенчески нежную кожу, не узнавая своей ладони. Он даже приблизил к ней вторую. Та была, как должно, загрубевшей от длительного знакомства с оружием и поводьями, арканом и ветвями высоких кедров, веслами и почти незаметными трещинами и выступами на скалах. А левая — новехонькая, словно только родилась на свет.

А потом Дэнеш поднял заветную шкатулочку и убедился, что она пуста.

И вот тогда Дэнеш рассмеялся тихо и умиротворенно. И смеялся, пока не понял, что рядом смеется еще кто-то.

Дэнеш подскочил как ужаленный.

Эрдани хохотал, согнувшись в три погибели, а сквозь прижатые к глазам пальцы текли обильные слезы.

— Что ты смеешься? — воскликнул Дэнеш.

Эрдани дрожащей рукой указал на шкатулку.

И зашелся в новом приступе хохота, прижав руки к ключицам и мотая головой.

А вышло так, что некто, слуга, видевший, как царевич Акамие пошатнулся не раз и не два по дороге в сад, поспешил доложить об этом лекарю. Но не сразу нашел его.

Эрдани же, выслушав его, тотчас вспомнил вопросы царя о действии яда — и кинулся в сад, не желая помнить, что нет спасения принявшему его.

То, что он увидел у водомета, было блестящим завершением блестящей партии, разыгранной Судьбой. Шкатулка, оставленная им дома, валялась пустая в траве, Эртхабадр ан-Кири умирал в уверенности, что Акамие волей-неволей немедленно последует за ним, Акамие безмятежно спал под журчание струй и шелест ветвей, а лазутчик дома Лакхаараа, доверенный нового царя, тихо смеялся, таращась на свои руки. На руки, в которых порошок из нефритовой шкатулки оказался лекарством и спасением.

Эрдани мог бы многое сказать. Но не сказал. Кто он такой, чтобы советовать или подсказывать ашананшеди? Смиренный слуга Судьбы, не способный предугадать ее волю и едва не погубивший великолепный замысел своей настойчивостью.

Говорят, ашананшеди не верят в Судьбу, потому что ни один из них не бывал в долине Аиберджит. А если и бывал, то не сказал никому. Может быть, потому, что не вернулся оттуда.

А если и вернулся, и не сказал, значит, вернулся не лазутчик, а такой же смиренный слуга Судьбы, как и сам Эрдани, который не для того принят на службу, чтобы раздавать советы тем, кто не готов их выслушать.