Алекс Гарридо – Любимая игрушка судьбы (страница 29)
— Я понял то, что ты сказал, — прервал известного красноречием лекаря царь. — Теперь иди. Мне надо все это обдумать. Да не забудь зайти к хранителю сокровищницы. И держи открытыми ворота твоего дома, чтобы моим посланным не стучаться в них. Я не отнимаю своих даров. Иди.
Низко склонившись и пятясь, лекарь покинул опочивальню. Царь повертел в пальцах коробочку. Она не открывалась. Акамие под покрывалом не шевелился и, казалось, не дышал.
Царь резко сдернул одеяло с его головы. Акамие лежал вытянувшись, с закрытыми глазами, будто уже мертвый.
— Ты тоже — доверенный слуга? — строго спросил царь.
— Нет! — встрепенулся Акамие. — Разве царь не знает, что я никогда не был в долине Аиберджит? Я только слышал легенду. Если царь помнит, мне было дозволено посещать уроки царевича Эртхиа…
— Я не об этом тебя спрашиваю, — перебил царь торопливые оправдания Акамие. — Где ты взял лекарство?
Акамие вздохнул и снова закрыл глаза. Царь тряхнул его за плечо.
— Говори же, сегодня я прощу тебе все… — царь досадливо рыкнул, обронив небывалое обещание.
Акамие прижался головой к его плечу.
— Мой господин спрашивал, почему на мне одежда всадника…
Сразу Акамие понял, что о старике говорить не дозволено. Но он попытался объяснить хоть что-то, лишь бы не потерять едва обретенное доверие и милость царя.
— Мне было обещано… что я найду лекарство для тебя… если стану искать. Ты позвал меня и сказал, что любишь — я готов был умереть за тебя. Вот я и кинулся искать… и нашел… Это все! — взмолился Акамие. — Больше я ничего не могу тебе сказать.
Он с рыданиями спрятал лицо в подушки.
И не одно мгновение протекло, прежде чем царь схватил его и прижал к себе, как самое дорогое свое сокровище.
Книга III
Глава 10
Вонь и скука — вот две пытки, которыми не утруждают себя палачи, но всякая темница ими изобильна.
Сначала Эртхиа старался не дышать, потом притерпелся. А немного погодя невыносимое для пылкой и предприимчивой натуры безделье заставило его набрать полную грудь воздуха — и запеть.
Песни одни давали отраду душе, измученной тревогой за нежного брата, за свою собственную, видимо, недолгую жизнь и за жизнь отца.
Но свет и тьма чередовались в крохотном окошке под потолком темницы, и переклички стражи отмечали течение часов, и мычание, блеянье и глухой рокот пригоняемых стад, и ржание коней, и крики торговцев водой, и мастерская ругань распорядителей двора — все голоса и звуки повседневной жизни долетали до Эртхиа; а все не слышно было воплей и стенаний жен и наложниц повелителя, дворцовых рабынь и служанок, погребальным хором провожающих своего господина на другую сторону мира.
Значит, отец был жив. Может быть, он уже выздоравливал. Не могло у Эртхиа быть радости большей. Но, готовый к любой казни, ничуть не сожалея о содеянном, он все же дрожал в ознобе при мысли о суровом отцовском суде.
Петь — вот последняя радость. Петь и надеяться, вопреки очевидному, что Акамие ушел от погони, что где-то в чужой стороне будет он жив и весел, вспоминая брата своего Эртхиа.
— Где Эртхиа? — строго вопросил царь, обведя взглядом сыновей.
Царевичи стояли перед троном по старшинству: Лакхаараа, Эртхаана, Шаутара. Не было только младшего.
На вопрос царевичи отвечали смущением на лицах, потупленными взглядами и нахмуренными бровями. Благородное воспитание и требования приличий не позволяли им переглянуться, да и что переглядываться! Каждому известно, в чем дело, а говорить надлежит Лакхаараа, старшему.
— Что случилось с вашим братом? — громче спросил царь, уже пряча тревогу за строгостью. И то, если старшие не уберегли младшего, спрос с них будет суровым. Откинув голову, царь строго посмотрел на наследника.
Лакхаараа, проглотив проклятие Судьбе за незавидную честь держать ответ перед отцом, нерадостно признался:
— Эртхиа, твой сын и наш брат, находится в Башне Заточения.
Царь в крайнем изумлении хлопнул себя рукой по колену.
— Видно, пока я болел, все во дворце вверх дном перевернулось! Ну, объясни же мне, за что этот мальчик неженатый, за кем не помню ни злого дела, ни злого умысла, оказался в темнице?
Лакхаараа вздохнул тяжко: Эртхиа виноват, но губить его было жалко. Да куда деваться, когда он сам погубил себя?
— Отец мой и повелитель, Эртхиа брошен в темницу, за то что вывел за ворота раба, не принадлежащего ему, пытался похитить невольника с ночной половины твоего дворца.
В душе Лакхаараа уже в который раз вознес благодарность необъяснимо благосклоной Судьбе за неудачу лазутчика. Неудачу, которую царевич щедро вознаградил немедленно по выздоровлении царя. Говорят же, что ашананшеди никогда не ошибаются, и вот случилось, что Дэнеш спас господина тем, что не сумел выполнить его приказ. А не то быть бы сейчас Лакхаараа на месте младшего царевича.
Царь молча, взглядом, обратился к Эртхаане и Шаутаре. Те опускали глаза, не желая подтвердить и не имея возможности отрицать. И черное сомнение мучительным, жгучим ядом растеклось по жилам царя, и вернулся озноб и жар еще недалеко ушедшей болезни. Разве не говорил ему Эртхаана еще в походе, что младший царевич и тот, что под покрывалом, непозволительно сблизились и не проводят часа дневного один без другого? Царь тогда отмахнулся, зная завистливость Эртхааны и чистую преданность Эртхиа. Но вот — мальчик неженатый крадет невольника из отцовской опочивальни. Да ведь не девушку, что было бы объяснимо, а… Не иначе как виноват в этом сам раб, соблазнивший мальчишку.
Царь вопросительно взглянул на Эртхаану. Тот вздохнул со скорбным видом человека, вынужденного сообщить о делах неприглядных и огорчительных.
— Повелитель, прикажи говорить.
— Говори.
Прижав руку к сердцу, Эртхаана сокрушенно поведал о том, как исполненный тревоги за честь и благополучие отцовского дома, он осмелился подкупить черного раба, приставленного к наложнику по имени Акамие, ибо подозревал главного евнуха в продажности и пособничестве. Беспокоить же повелителя своими подозрениями, не имея доказательств, он на этот раз не решился, памятуя о невнимании к его словам по дороге в Аттан. Теперь же он может предъявить доказательства, неопровержимо обличающие виновность младшего царевича.
И предъявил. Вынул из-за пазухи шкатулку, подал царю разорванную надвое записку и клочья алого шелка. Шелка лучшего качества, чистого алого цвета, с вытканными соколиными перьями — как раз из такого сшили дюжину кафтанов младшему царевичу.
А кроме того, призвав братьев в свидетели, Эртхаана рассказал о длинных царапинах на руке и бедре Эртхиа, виденных всеми в бане. И братья не могли отрицать, что царапины видели, и что на вопрос Эртхааны младший брат смущенно и слишком торопливо ответил, что был на охоте. И Шаутара тогда не захотел обличать брата перед Эртхааной — мало ли, какие у брата дела, почему Эртхаане непременно надо знать? и кто же мог предположить… Но теперь на вопрос царя Шаутара вынужден был признать, что в тот день Эртхиа на охоту не ездил.
И Лакхаараа скрепя сердце подтвердил это.
На Эртхаану наследник старался не взглянуть, потому что был уверен: увидит его — не выдержит, удавит гадину. Пусть Эртхиа был виноват, Лакхаараа был виноват не меньше, и только чудом… Хвала снисходительности Судьбы и безошибочной неудаче ашананшеди!
Но Эртхиа — брат, так что же его губить, тем более что Эртхаана сам не без греха, уж в этом-то Лакхаараа был уверен. Не для того же он подкупал раба, чтобы обличить младшего царевича…
Царь слушал, хмурясь и кусая губы. Он так же знал, что Эртхаана — змея, но сказанное им было, несомненно, правдой. Да, до сих пор Эртхиа был предан отцу. Но сыновняя почтительность так легко сгорает в пламени страсти. А в ком страсть вспыхивает легче, чем в юноше, созревшем для женитьбы, но еще не женатом? Те же, что под покрывалом, верны лишь настолько, насколько надежна приставленная к ним охрана.
Если Эртхиа с детства не забыл нежной прелести брата-невольника, что помешало бы ему теперь, взрослому, пожелать Акамие? Неотразимую силу его красоты царь испытал на себе. И если раб лукавый пустил в ход свое искусство возбуждать желание и распалять страсть, чему был с малолетства обучен, то не Эртхиа устоять перед ним…
Но виновны оба!
— Эртхиа — сюда, — потребовал царь. — И немедленно!
Вымытый, причесанный и переодетый в чистое предстал Эртхиа перед повелителем. Ибо и преступник должен являться к царю в чистом платье, источающем благовония. Унция галийи, втертая в волосы царевича, должна была сделать его присутствие приятным для царя, а ладан, которым окурили рубашку и кафтан — умерить гнев и раздражение повелителя. Об этом втайне от других позаботился Лакхаараа.
Так ненавистен был Эртхиа страх, от которого съежился живот и ослабели колени, что царевич не позволил себе опустить глаза, прямо и гордо глядел на отца.
— Говори, — приказал царь.
Если бы он спрашивал, Эртхиа нашелся бы, что отвечать. Но царь ждал, что скажет сам Эртхиа в свое оправдание, а Эртхиа молчал. Под тяжелым взглядом отца предательски подгибались колени, а язык присох к гортани.
— Правду говорят, — удрученно заметил царь, — что подлость и трусость — родные сестры. Но никогда я не думал, что им есть место в твоей душе. Ты убил мою любовь к тебе, погубил свою честь и умрешь с позором.