Алекс Гарридо – Любимая игрушка судьбы (страница 22)

— Довольно будет и этого, мой Эрдани. Я чувствую, что устал.

Глава 7

И три дня спустя Ханис все еще не мог ответить себе на вопрос, заданный царем. Он не видел сестру-невесту мертвой. Но был уверен, что она бросилась с башни, а значит, не могла остаться в живых. Это подтвердил и царь.

Кто же была это белокожая с рыжей косой, назвавшаяся священным именем Ахана, носимым только царицами? Если описание ее внешности было правдивым, то она должна принадлежать к роду богов. Но Ханис был уверен, что все, кроме него, покончили с собой, обретя на Солнце убежище от плена и рабства. С наибольшей уверенностью это можно было сказать о девушках: если бы у какой-нибудь из них не хватило мужества в решительную минуту, о ней позаботился бы отец или брат.

Так неужели это действительно Ахана — воскресшая для борьбы? Он так уверенно говорил об этом царю. Душе бы его столько уверенности, сколько было в его голосе!

Каждый день, подставив ладонь солнечному лучу, он спрашивал и просил совета. Ответа не было.

Только золотым мячиком катился по темнице торжествующий смех царевны Атхафанамы.

Стражник у лестницы, обвивающей Башню Заточения, прислушался.

Юный месяц, подобно разгорающемуся светильнику, не давал еще достаточно света. Шаги приближались, но такие легкие, что стражник не раз спросил себя: не мерещется ли? Наконец он увидел: кто-то крадучись приближался к Башне. Черное покрывало оставалось едва заметным в темноте.

Стражник присвистнул беззвучно. Водил тут царевич одну в верхнюю темницу. Вот и сама пришла, ночью, — совсем порядка не стало во дворце. Однако платил царевич щедро. Посмотрим, сколько сама посулит. На всякий случай, проявляя осторожность, стражник спросил: «Что нужно?» Впрочем, негромко спросил, не поднимая тревоги.

Нежный голосок покашлял. Потом из-под покрывала, открывая подол женской рубашки и низ шальвар, высунулась тонкая ручка. На ладони лежали три крупные жемчужины, снятые с нити. Убедившись в том, что перед ним женщина, а не переодетый злоумышленник, стражник протянул руку. Жемчужины скатились ему в ладонь.

— К Аттанцу пропусти, — прошептали из-под покрывала.

Опережая шепот, стражник уже кивнул понимающе и зашагал по ступенькам наверх.

Ханис был разбужен знакомым лязгом замка. Отбросив кошму, он вскочил. Дверь приоткрылась, и черная фигура заслонила показавшиеся на миг звезды. Знакомо прошуршало покрывало. Ханис ждал в недоумении и тревоге.

— До второй переклички, — буркнул стражник и закрыл дверь.

— Что случилось? — едва успел спросить Ханис, как покрывало, отброшенное быстрым движением руки, упало на пол.

В теплом свечении Ханис увидел и не поверил: нахмуренные брови и капризный рот, смуглое лицо — царевна Атхафанама.

В прижатой к груди руке она держала глиняный горшочек, внутри которого взволнованно колебался огонек свечи.

Сердито и умоляюще смотрели ее глаза. У Ханиса перехватило дыхание: таким теплым светом сияло ее смуглое лицо с детски округлыми щеками и пухлым ртом.

Мгновения хватило, чтобы понять, зачем она пришла, — и отвергнуть это понимание; смутиться своей наготы — и не сметь шевельнуться, наклониться за сброшенной кошмой.

Она протянула к Ханису руку, освещая его лицо. Еще больше нахмурила брови и сказала:

— Я царевна. Эта весна была тринадцатой в моей жизни. Я выбрала тебя в мужья.

Ханису показалось, что она вот-вот топнет ножкой. Он тихо засмеялся. Царевна испуганно вскинула брови, губы задрожали от неслыханной обиды. Ханис кинулся к ней, и обнял, и прижался губами к теплому лицу. Потом ласково отнял горшочек и опустил его на пол, чтобы она могла положить тонкие руки ему на плечи.

— Ты — маленькая, — прошептал он ей в макушку.

— Я — взрослая, — возразила она и прижалась к его груди. — Сколько у тебя жен?

— Ты одна.

Глава 8

Лакхаараа, наследник престола и временный правитель Хайра, сидел на низкой скамеечке у подножия красного трона. Он был одет просто, как подобает сыну человека, дни которого сочтены. Только два широких браслета, по завезенной из Аттана моде, стягивали высоко над локтем рукава его темно-зеленого кафтана, и золотая пряжка удерживала на плече тяжелый плащ цвета корицы.

Стражники в темном стояли по обе стороны трона. Слева от возвышения, на обычном месте, сидели писцы, торопившиеся закончить работу до сумерек, уже растекавшихся по залу. В их руках быстро двигались каламы, нанося на пергамент широкие ряды знаков в царском стиле.

Продиктовав указ о запрещении и отмене празднеств, правитель приказал писцам составить послания к наместникам во всех областях Хайра и подвластных его царю земель. Теперь он ожидал, когда они закончат работу, чтобы оттиснуть на каждом свитке знак разъяренного барса с поднятой для удара лапой — знак Лакхаараа, украшавший его перстень.

Его широкие, как у отца, плечи, и высоко поднятая голова, и спокойно и твердо лежащие на коленях руки были неподвижны, будто каменные. Привычно нахмуренные брови, казалось, давили на полузакрытые глаза. Только темный блеск из-под ресниц и вздрагивающие ноздри над жестко сложенными губами выдавали огонь, бушевавший внутри его каменно-неподвижного тела.

Писцы начали вставать из-за наклонных столиков, за которыми писали. Один за другим подходя к правителю, они опускались на колени и протягивали свитки. Лакхаараа, скользнув по строчкам угрюмым взглядом, прижимал перстень к пергаменту, и писец, трижды коснувшись лбом ковра, уступал место следующему. Когда все пятеро, нагруженные свитками, покинули зал, чтобы отправить послания с гонцами царской почты, Лакхаараа приказал удалиться и стражникам.

Выждав несколько минут, он поднял голову и негромко позвал:

— Дэнеш…

Сейчас же Лакхаараа обнаружил, что он не один в зале: невысокий, гибкий, как ласка, человек в кожаных штанах и безрукавке, стянутой на груди сложной шнуровкой, отделился от стены и подошел к нему. Откинутый за спину, след в след и также неслышно следовал за лазутчиком его плащ.

Остановившись перед правителем, ашананшеди ограничился легким наклоном головы: они были молочными братьями. Правитель кивнул ему в ответ.

— Давно ты здесь?

— Только вошел, сразу, как ты позвал меня, — ответил Дэнеш особым голосом, слышным только стоящему очень близко. Это не был шепот, но никто в пяти шагах от Дэнеша не услышал бы ни звука.

— Я снова не заметил, как ты вошел, — хмуро одобрил Лакхаараа. Дэнеш из вежливости сдержанно улыбнулся. Такая мелочь не стоила похвалы. Он сел на ковер перед правителем, показывая, что готов слушать. Лакхаараа кивнул.

Он прижал пальцы к губам и закрыл глаза, собираясь с мыслями. Потом наклонился к Дэнешу и тихо начал:

— Царь умрет если не сегодня ночью, то завтра. Я хочу, чтобы еще до рассвета ты проник на ночную половину дворца и нашел там наложника по имени Акамие. У него светлая кожа и белые волосы. Доставь его тайно живым и невредимым в мой дом и поручи заботам евнухов. Все должно выглядеть так, будто он сбежал сам — или с помощью любовника. Сможешь ты сделать это?

Дэнеш, не раздумывая, кивнул, только сжал губы: последний вопрос правителя мог расцениваться как оскорбительный для достоинства ашананшеди. Но правители часто задают подобные вопросы, а дело действительно было очень щекотливым.

Лакхаараа не заводил речь о награде: это было бы смертельным оскорблением. Лазутчик служит не за мзду, а по обету. Время от времени господин и брат посылает в дом лазутчика ценные подарки — но разве это не принято между родственниками?

Поэтому Лакхаараа отпустил его со словами:

— Я буду ждать известий из моего дома.

Дэнеш согласно кивнул, легко поднялся, не коснувшись руками ковра, и совершенно открыто пошел через весь зал к выходу. Его мягкие сапоги не издали ни звука. Дойдя до двери, он оглянулся, еще раз кивнул и, продолжая всегдашнюю игру с господином и братом, распустил плащ и растворился в тенях.

Но ни Лакхаараа, ни даже Дэнеш не знали, о чем говорили трое царских детей в Башне Заточения несколькими часами раньше.

Эртхиа взял за руки Ханиса и Акамие.

— Настал час, дорогие мои, когда мой выбор должен быть сделан. Нет уже у меня времени обманывать себя, называя вас моими друзьями и ничего не делая для вашего спасения. Подожди, Ханис. Мой долг перед отцом священен, но отец умирает…

Ханис вгляделся в лицо Эртхиа: брови надломлены, и слишком твердо смотрят глаза. Царь умирает — так должно быть. Но горе друга причиняло боль и Ханису. Он вздохнул и отвернулся — а что еще? Странно, что Атхафанама, навещая его каждую ночь, ничего не говорила о болезни царя. Но и это понятно: по обычаю здешних женщин, она могла уже не считать себя принадлежащей отцовской семье. И не должна была огорчать мужа в короткие часы их свиданий.

— А вместе с царем умрет и Акамие, — продолжал Эртхиа.

— Но почему? — растерялся Ханис.

Акамие улыбнулся.

— А-а… — Ханис вспомнил и этот обычай. Месть Солнца внезапно обернулась против его друзей, против него самого. Остановить же ее он не мог.

— Нет! — Эртхиа яростно замотал головой.

— Клянусь тебе, Акамие, и тебе, Ханис… — царевич схватил их за руки, — Вам обоим сейчас приношу клятву: не будет ни один из вас убит раньше меня. Между вами и вашей смертью — я, Эртхиа. И прошу Судьбу, с покорностью ее воле и надеждой на ее милость, чтобы она позволила мне исполнить эту клятву и не обрекла меня нарушить ее.