Алекс Джун – Дети мертвой звезды (страница 10)

Я примирительно протягиваю Эй карандаш, но она его небрежно отталкивает.

– Какой смысл, если их никто не прочтёт?

– Я прочту.

– Ты всего лишь Тень! – усмехается она. – И я не верю, как ты, в чушь, что после нас останутся жизнеспособные потомки. Или умные собаки… Люди сначала сожрут всех оставшихся животных, а потом помрут.

Я морщусь: общение со Льдом ей явно вредит, – но ничего не отвечаю, снова погрузившись в книгу. Эй делает большой глоток из бутылки, шумно выдыхая воздух.

– А ты хочешь? – вдруг хрипло шепчет она, запрокидывая голову и закрывая глаза. Я цепенею, заставляя себя скользить взглядом по странице бульварного романа, который сжимаю в руке.

– Выпить? – бормочу я в ответ, хотя, признаться, в голову мне лезут совсем иные мысли и желания.

– Услышать мою историю, – практически беззвучно выдыхает Эй, так и не открыв глаза.

– Да, – отзываюсь я, хоть и знаю, что она скорее всего соврёт. Но мне безумно нравится слушать, как Эй рассказывает истории – её фактурный, чуть хрипловатый голос очень отчётливо запечатлевает в моей голове кадры повествования.

Я попытался практически дословно воспроизвести здесь её рассказ: мне кажется, так будет правильнее. Она говорила, уставившись на пламя свечей и словно бы обращаясь не ко мне, а к другим, более далёким собеседникам. Мне было странно слышать, как Эй вплетает в историю моё имя, как будто бы я не сижу возле её ног, а существую лишь в зыбких воспоминаниях. Но я ни разу не перебил её монолог своими замечаниями.

Тень

Тень считает, что причиной поломки нашего мира стала пандемия, но для моей семьи родоначальницей всех бед была война. Так странно, но в этих местах люди практически не помнят войну, – все, кто мне попадался на пути, включая Тень, даже не упоминают о ней. Возможно, человек удерживает в памяти только те события истории, которые касаются его самым непосредственным образом. Оглядываясь назад, я понимаю, что каждое прожитое мгновение испаряется, подобно капле дождя, а прошлое представляет собой неясный туман, способный менять форму даже от одного лёгкого дуновения. Неудобные факты легко развеять. Ведь истаявшие дни, наполненные чувственными ощущениями, разговорами и мыслями, невозможно никак осязать, а уж тем более вытащить и трясти ими как вещественными уликами. Даже старые видеозаписи дают лишь один-единственный фокус восприятия. Никто не знает, что творилось за рамками кадра. Вся наша жизнь предельно субъективна, и поэтому нас так легко одурачить. Человеческий мозг, органы чувств – слишком неточные приборы. Тем более если идёт речь о нашем поколении: спросите у Тени, тепло сегодня или холодно? Или попробуйте наладить хоть какую-то осмысленную коммуникацию с Врачом, не предъявляя болячек или иных хворей. В конце концов, поинтересуйтесь у Льда, сколько примерно дней или часов прошло с нашей предыдущей остановки. Он совсем не имеет чувства времени, жизнь для него течёт необъяснимыми рывками: дни то бесконечно тянутся, то пролетают со скоростью света. Его время постоянно рвётся, распадается на отдельные нити, которые Лёд с переменным успехом пытается связать воедино.

Тень упоминал Льюиса Кэрролла, книга этого автора действительно была у меня какое-то время. Мама говорила, что мы все теперь стали Безумными Шляпниками и нас уже не удивляет никакой абсурд. И правда, несмотря на то, что вся моя жизнь была сплошным приключением, меня никогда не покидало опостылевшее ощущение скуки. Я словно всегда смотрела на себя и окружающий мир как бы со стороны. Возможно, это и есть моя персональная поломка, но именно она помогла мне не пойти на убой вслед за стадом.

Я родилась далеко отсюда. В коммуне оборванных, нищих, скудоумных, ограниченных людей. Единственное их богатство и ценность – идиотские идеи, которые не вытравишь никакими средствами. Например, что всё у них хорошо. Неважно, если нечего есть или кругом мусор, а сильные обижают слабых. Всё хорошо, просто прекрасно. Могло быть и хуже, цени, что имеешь. Вторая безумная идея, которой следовала моя мать и подобные ей, – за пределами коммуны враги, они буквально спят и видят, как бы кого убить. Поэтому нападать надо всегда первым. Не давать противнику застигнуть себя врасплох во имя спасения коммуны, которая приютила самых последних адекватных и здоровых людей во всей округе. Стоит ли говорить, что к тому моменту, как мне исполнилось лет десять, всех жителей окрестных районов, не входивших в коммуну, либо уничтожили, либо запугали? Вот это сочетание убийственного оптимизма с душеспасительным людоедством меня всегда ужасно раздражало. А Лёд и вовсе немного спятил. (Лёд тронулся, ха-ха. Простите, не мог удержаться от примечания.) Мне кажется, он так и не разобрался, где всё-таки обитают настоящие убийцы и людоеды – внутри коммуны или снаружи, – поэтому стал патологически подозрительным. Впрочем, меня до сих пор удивляет та лёгкость, с которой он принял Тень и Врача. Хотя, возможно, это потому, что они напоминают его братьев Чудика и Молчуна. Я так и не знаю, что конкретно случилось с роднёй Льда, но мне кажется, они всё-таки слопали друг друга. Видели бы вы, как эти двое были помешаны на еде, – жевали всё подряд, даже очень условно съедобные вещи. Вообще, со Льдом я знакома с самого детства. В коммуне всегда лучше найти себе покровителя, который бы лупил твоих обидчиков. Моей матери было на меня частенько наплевать, она могла обидеться на какую-нибудь ерунду и неделями со мной демонстративно не разговаривать, словно я пустое место. Иногда приходилось устраивать сущий тарарам, чтобы спровоцировать её хоть на какие-то эмоции и привлечь внимание. Отца своего я не знала, он ушёл или умер во благо правого дела – версии менялись в зависимости от маминого настроения и наличия у неё на данный момент мужика: она была либо вдовой героя, либо Пенелопой, ждущей своего Одиссея. Да, у нас тоже была библиотека, но книги меня интересовали в меньшей степени. Мне нравилось смотреть фильмы. Лёд с братьями увлекались техникой, и с детства я повадилась ходить к ним на киносеансы. К сожалению, пару лет назад или что-то около того последний генератор перестал работать, несмотря на все попытки Льда его восстановить. И это стало отличной возможностью уговорить его сбежать из коммуны, пообещав, что мы отыщем необходимые детали. Он и сам уже давно обдумывал эту мысль, но ему не хватало решительного пинка. Держали идеи-цепи про то, что мы живём в лучшем месте, а кругом враги. Но всё же в то время я нашла ещё один способ убедить его следовать за мной. Он тогда сильно пристрастился к выпивке и прочей бурде, замутняющей разум. Но подобного зелья в округе становилось всё меньше и меньше. Я поклялась, что вычитала в старой газете об огромном заводе, который проработал дольше всех подобных сооружений, поскольку производил спирт и лекарства. И возможно, он до сих пор функционирует. Понятное дело, я соврала. По правде сказать, я терпеть не могла одурманенного Льда, но коммуна опостылела мне в разы сильнее. Когда мы двинулись в путь, братья Льда уже несколько месяцев не появлялись дома, поэтому задерживать нас было особо некому. Сначала мы взяли развалюху на колёсах – нечто похожее на крытую телегу с железным рулём, к которой был пристроен громоздкий паровой двигатель, пожирающий любой вид топлива. Лёд разработал какой-то свой состав вонючей горючей жидкости – она булькала и воняла в баках, периодически мы подсыпали в жижу мусор и разную труху. Пока не выпал снег, наше скукоженное нечто отлично волокло нас по бездорожью. Хотя страх, что баки однажды взорвутся, никогда меня не покидал. Видите ли, в нашей коммуне было несколько паровых машин, созданием таких агрегатов как раз и занимались родители Льда. Но несчастный случай, а именно – взметнувшийся в небеса столб пламени, в один миг убил их обоих. Это случилось давно, я смутно помню, как мы все сбежались поглазеть на чёрные обугленные останки, которые Председатель с мужиками зачем-то разложили на расстеленной простыне. Особое впечатление на меня произвела отвалившаяся голова. С тех пор во мне только укоренился страх умереть, сгорев заживо.

Я не знаю, когда точно Лёд догадался, что я понятия не имею, куда мы едем, но к тому времени он уже и сам передумал возвращаться в коммуну. Теперь вся наша жизнь представляла себе движение ради движения. Мы не искали смыслов, не ставили целей и не задерживались подолгу на одном месте. Разве что, когда снег лёг основательно и вдруг стало понятно, что в следующие недели дороги занесёт ещё сильнее, мы решили обустроить место для зимовки. И вот что я скажу: одно дело – путешествовать с парнем, и совсем другое – жить в тесной коморке. В какой-то момент я не выдержала и сбежала, даже толком не захватив вещей. Глупо, я знаю, ведь от Льда всё равно невозможно так просто отделаться. Просто я устала всё время слышать от него: «Не придумывай!» – как будто я только и делаю, что притворяюсь. Вероятно, поэтому в ночь накануне побега мне приснилось, что я заперта в крошечном телевизоре, похожем на тот последний пузатый экспонат, который озарял грязную берлогу Льда и его братьев своим тусклым голубоватым светом. Мне было больно и страшно. Из порезов на боку текла горячая липкая кровь. Я царапала стекло экрана изнутри, зная, что за ним собрались зрители. Я их не видела, но слышала прерывистое дыхание и шорохи. Я кричала, надеясь, что хоть один из них додумается разбить проклятый ящик и выпустит меня. Но потом с ужасом поняла, что зрители, вероятно, думают, будто я всего лишь актриса и уж наверняка не станут ломать экран, не дождавшись окончания фильма. Моя кровь между тем заполнила пространство телевизора уже наполовину. Как глупо так умереть, страдая у всех на виду, не скрывая собственных ран и при этом осознавая, что для смотрящих ты просто мимолётное развлечение. Или, что хуже, они не понимают, что всё это взаправду. И лишь когда моё тело будет неподвижно плавать в кровавой жиже много часов, зрители начнут потихоньку догадываться, что здесь что-то не так. И тогда… Хотя всё это будет уже неважно, ведь к тому времени я умру. Дальше сон закрутился, смешивая все краски, чувства и ощущения в безумном круговороте, напоминая цветастую юбку моей матери, всю в заплатах. Она любила танцевать – внезапно вскакивала с места и начинала двигаться под музыку, которая звучала только у неё в голове. В детстве я иногда пыталась уловить мелодию, заглядывая в одержимые глаза мамы. «Слушай колокольчики», – шептала она. Но, конечно, я ничего не слышала. Только стук её пяток об пол, шорох юбки да противное щёлканье пальцев. Безумие. Возможно, сначала я побежала, пытаясь стряхнуть сон, который всё ещё крепко обволакивал мою голову. Чуть позже, понимая, что Лёд спит, а я несусь одна сквозь снег куда глаза глядят, свободная, я лишь прибавила скорости. И бежала, бежала… бежала…