Алекс Джиллиан – (Не) в кадре (страница 53)
— Ты сейчас утрируешь, Кир. — возражаю я, поднимая ладони в примирительном жесте. — Тебе это нравилось не меньше…
— Да кто тебе сказал? — она повышает голос, в котором снова прибиваются истерические нотки. — Я потратила на тебя лучшие годы, не говоря уже о многих других ништяках, которые ты поимел с лохушки Киры, но мне всегда нужен был только ты. А все остальное я принимала как неотъемлемое дополнение. Да временами было увлекательно, но порой я готова была послать тебя на хер вместе со твоими амбициозными планами.
— Почему не послала? — Никто не тащил тебя под венец, — негромко напоминаю я.
— Любила! Представь, какая дура! — шипит она мне в лицо и толкает обеими руками в грудь. — А сейчас смотрю и понимаю… Ненавижу. Всем сердцем ненавижу. Знаешь, я даже рада, что ты оказался таким блядским уродом. Иначе бы и дальше цеплялась за тебя, как бесхребетная идиотка, стелилась ковриком у твоих ног, а ты бы радостно вытирал ноги и пользовался, когда приспичит.
— Хватит, Кир, — обхватив дрожащие женские плечи, снова тихонько встряхиваю ее, приводя в чувство. — Не была ты никаким ковриком. Херню не пори.
— Была, — задушено выдыхает она, вырываясь из моих рук. — Как еще назвать никчемную дуру, что живет с мужиком, который ее не любит и не любил никогда? Удобной подстилкой? Походной шлюхой?
— Зачем ты обесцениваешь всё, что у нас было? Тебе так легче? Ладно я мудак, а себя ты за что унижаешь? — пытаюсь достучаться до ее здравого смысла.
— А что у нас было, Макс? — пропустив мои слова мимо ушей, выкрикивает Кира. — Ты хоть представляешь, что у меня творилось внутри все эти годы? Как я сходила с ума от ревности, в каждой взглянувшей на тебя бабе видя потенциальную угрозу? Как вставала по ночам и залезала в твой телефон, читая бесконечные письма, что ты отправлял своей Мальвине, которые эта сука даже не читала? А сколько раз я порывалась удалить папку с ее дебильными фотками ты можешь представить?
— Кир, эти письма были как личный дневник. Она сменила номер, — сглотнув пересохшим горлом, хрипло говорю я. — Сообщения уходили в никуда.
— Знаешь, что самое ужасное, Макс? — привалившись бедрами к капоту, Кира запрокидывает голову к небу. — То, что я никогда себе не прощу…
— Не надо, — качаю головой, понимая, о чем речь, и в то же время принимая ее право выговориться.
— Я даже на восьмом месяце беременности потащилась за тобой, потому что боялась отпустить от себя даже на жалкие сутки.
— Я тебе не изменял, Кир! Мы круглые сутки проводили вместе. Ты знала обо мне больше, чем я сам.
— Не изменял? Да ладно? — скептически фыркает Кира, взглянув на меня с неприкрытым презрением.
— До возращения в Москву — ни разу, — хмуро уточняю я.
— О, ну так это все меняет. Я тебе памятник должна поставить за верность?
— Я собирался тебе обо всем рассказать, но, блядь, не по телефону же? Ты не должна была узнать так, и это мой косяк. Мне очень жаль, Кир, — смягчив тон, пытаюсь максимально четко спокойно донести до нее свою точку зрения. Спорную — для нее, но абсолютно честную и открытую — для меня. — Я не стал бы лгать. Моя вина в том, что я не дождался твоего возвращения, не признался раньше, осознав к чему всё идет. Но мы живые люди, Кир. И ты, и я, и Варя, и миллиарды других. Не все в этой жизни поддается контролю и вписывается в рамки наших принципов.
— Знаю… — внезапно соглашается Кира. — Но мне от этого не легче. Я потеряла то, ради чего могла бы жить. Даже без тебя, — сдавленно всхлипнув, она обхватывает себя руками и поднимает голову выше, отчаянно борясь с подступающими слезами.
— Ты не виновата, — чеканю по слогам, преодолевая разделяющее нас расстояние. — Не виновата, — твердо повторяю я, пытаясь вдолбить эту мысль в ее агонизирующий разум. — Это мне нужно было включить мозг и запереть тебя дома. Обвиняй меня, Кир. Презирай, ненавидь, но сама — живи.
— Вот только давай без этих благородных речей. Меня от них тошнит, — отпихнув меня, Кира отлипает от капота и разворачивается к родительскому особняку.
Из-за высокого глухого забора видна только крыша, но камеры наблюдения есть и снаружи. Баженовы наверняка уже в курсе, что к ним пожаловали гости. Поэтому я спокойно реагирую, когда металлические ворота автоматически разъезжаются, пропуская движущийся в нашу сторону баги с водителем.
— Не ходи за мной, — услышав за спиной мои шаги, огрызается Кира. — Не бойся, я скажу отцу, что решение о разводе принадлежит мне. И, знаешь, он вздохнет с облегчением, — оглянувшись через плечо, она язвительно кривит губы. — Живи, ублюдок.
Глава 20
В такси меня трясет как припадочную. Не могу усмирить бушующую внутри бурю. Не могу найти себе места, суетливо дергаясь на заднем сиденье. Не могу сконцентрироваться ни на одной связной мысли. Не могу понять, как оказалась в ситуации, которую даже в самом жутком кошмаре представить не могла.
Последние семь лет я жила без особых потрясений. Как и абсолютно всех людей на планете меня периодически штормило и случилась проблемы, требующие экстренного вмешательства, но они были решаемы и понятны, и не разносили мою нервную систему в щепки.
Я всегда понимала, что делать дальше, какие совершить действия, чтобы исправить нестабильное положение и разумным путем найти выход из кризиса. Я гордилась своей обретенной выдержкой и способностью аналитически мыслить и прогнозировать жизнь на годы вперед. Я считала, что у меня получается соблюдать идеальный баланс между построением карьеры и поддержанием экологичной атмосферы внутри семьи. Я была уверена, что никто и ничто не сможет пошатнуть мой с таким трудом выстроенный понятный и уютный мирок. Боже, да я даже с Грудиниными долгие годы умудрялась сосуществовать без острых конфликтов, засунув свое обострённое чувство справедливости куда подальше. И все ради того, чтобы удержать этот самый баланс и оградить мою семью от лишних встрясок и выяснений отношений.
А что теперь?
Что, черт возьми, мне делать теперь?
Как найти пресловутый правильный выход, если я сама себя не контролирую, не узнаю и не понимаю.
С меня словно сняли кожу и сорвали защитные шоры с глаз, показав реальность, о существовании которой я давно забыла. И не хотела вспоминать. Клянусь, это правда. Какой-то месяц назад меня целиком и полностью устраивала моя устоявшаяся размеренная жизнь. Я чувствовала себя счастливой матерью, заботливой женой и успешной женщиной, которая много добилась своим физическим и интеллектуальным трудом.
Меня устраивало всё, абсолютно всё, что я имею. Боже, это же так легко понять и настолько очевидно, что нелепо даже объяснять. Многие, кто имел за плечами слепую сумасшедшую любовь и взрывные отношения, отставившие выжженную дыру в сердце, навсегда закрывают в себе тягу к подобным встряскам. Это своего рода выработанный иммунитет, инстинкт самосохранения и потребность в тихой гавани, где редко случающиеся шторма набирают не больше трех баллов.
Вы спросите, как меня такую практичную, разумную и осознанную угораздило проснуться в постели с любовником, лоб в лоб столкнуться с его женой, испытать при этом ни стыд, ни желание провалиться под землю и побежать в церковь замаливать грехи, а жгучее желание вцепиться в ее светлые ухоженные космы и расцарапать кукольно-красивое лицо?
Так вот — у меня нет ответа на этот вопрос, как нет и объяснения тому, что в моей голове не зародилось ни малейшего желания попросить прощения у женщины, мужа которой я незаконно и нечестно присвоила себе на целую неделю. В моем перекошенном представлении подлая разлучница не я, а щипаная выдра, занявшая в жизни Красавина мое место. Мое!
Разве это не абсурд? Не безумие? Драться за женатого мужчину, имея при этом законного мужа? Да, до драки дело не дошло. Макс удержал взбешенную Киру, не позволив ей начать потасовку, но я была готова…
Я, черт возьми, хотела надрать ей зад и проредить белокурую шевелюру. Господи, откуда во мне взялось столько животной кровожадности?
Где та стабильная целеустремлённая и уравновешенная Варя, которой я была на протяжении многих лет?
Как ее вернуть?
И нужно ли возвращать?
— Вам плохо? — вежливо интересуется таксист, заметив мое взвинченное состояние.
Прозвучавший вопрос точь-в-точь повторяет другой, заданный другим таксистом и в другом такси. Без малого девять лет назад. Тогда я тоже уезжала от Макса с разбитым сердцем, оплакивая свои мечты о белобрысом принце, не подобравшем глупой Золушке ни одной роли в придуманной мной сказке.
Удивительно, но я слово в слово помню, что ответила в тот самый страшный день своей жизни.
В тех моих словах была доля правда. Прошло многое: острая боль, разочарование, чувство потери и горькая обида… Но не всё. Осталось главное — то, что не могли стереть ни годы, ни устаканившаяся ровная жизнь, ни построенная на уважении любовь к мужу и безусловная — к сыну.
Часть моего сердца по-прежнему принадлежит моему белобрысому принцу, и я вряд ли когда-нибудь смогу выдрать его оттуда.
— У вас что-то болит? Тут недалеко больница. Могу отвезти, — не дождавшись ответа, беспокоится неравнодушный таксист.
— То, что у меня болит, не вылечит ни один врач, — с вымученной улыбкой отзываюсь я, внезапно словив необъяснимое облегчение.