Алекс Джиллиан – Изъян (страница 12)

Я как натянутая струна, готовая порваться в любой момент. А мой муж… он убежден, что для восстановления мне необходимо личное пространство. Александр не давит вопросами, не заставляет говорить о чувствах. Наоборот, деликатно выстраивает дистанцию, слегка ослабив свой привычный контроль… или делая вид, что ослабил. В этом он тоже непревзойдённый виртуоз.

Иногда я ловлю на себе его пристальный, профессиональный взгляд и не могу избавиться от липкого ощущения, что Александр оценивает меня не как жену, нуждающуюся в поддержке и понимании, а как еще одного «сложного» пациента, за которым он вынужден внимательно наблюдать, не вмешиваясь без экстренной необходимости.

В целом, мне не в чем его упрекнуть. Он как всегда внимателен, спокоен, сдержан, но стал куда реже появляться дома. Всё чаще задерживается в клинике, выезжает на конференции в другие города и даже дома уходит в работу с головой, погружаясь в чтение медицинских статей или занимаясь подготовкой к профессиональным ретритам. Порой мне кажется, что Саша намеренно загружает себя, лишь бы не пересекаться со мной слишком часто или чтобы не стать свидетелем моих слёз и срывов.

Я понимаю, что это и есть его способ помочь: не вторгаться без спроса в зону, где рана еще слишком свежа. Возможно, так и нужно — как учат в учебниках по психиатрии. Только вот с каждым днем меня все сильнее гложут сомнения и не дает покоя чувство вины, что, возможно, я сама отгородилась от него своей болью, так увлеклась поисками ответов, что почти перестала его замечать.

Но ведь это не так. И никогда не было так. Он — самый важный человек в моей жизни. С того самого дня, как вынес на своих руках из огня, и до сих пор. Его место в моих мыслях и сердце неоспоримо. Даже те долгие годы, что он провел в Лондоне, мы не теряли связь. Сначала были редкие вежливые переписки, но он уже тогда переживал за меня и досконально расспрашивал, как продвигается моя реабилитация. Потом, годам к пятнадцати, мы стали общаться чаще, созваниваться, часами болтать по видеосвязи обо всем и одновременно ни о чем.

Саша делился со мной своими планами, успехами в учёбе, увлекательными и будто нереальными подробностями жизни в Англии: кампус на набережной Темзы, старинные здания с высокими окнами, одногруппники из десятков разных стран, сложные, но захватывающие лекции в King’s College London, который казался мне чем-то из другого мира. Я в ответ рассказывала о своей московской повседневности, о скучных школьных буднях, о немногочисленных друзьях и о первых разочарованиях. Даже на расстоянии Саша всегда понимал меня с полуслова, а я, сама того не замечая, втрескалась в него по уши.

Между нами лежали тысячи километров и целая пропасть в десять лет — огромная разница, если тебе всего пятнадцать, а ему уже двадцать пять. И все же… в конечном итоге мы нашли способ ее преодолеть, но это было позже. Гораздо позже.

Главное же совсем в другом. Мы шли друг к другу столько лет, ни разу не свернув с пути и не размениваясь на других. Нет, я, конечно, понимаю, что до меня у него были девушки и наверняка немало, но с того дня, как Саша внезапно прилетел на мое совершеннолетие и задержался в Москве на целую неделю, для нас обоих стало понятно — это навсегда.

Так что же изменилось теперь?

Почему годами копившиеся страхи и сомнения именно сейчас провоцируют меня ковыряться в себе и испытывать мучительную неуверенность в том, что наш брак стабилен и нерушим?

Возможно, я действительно слишком остро реагирую на любой холодок в голосе и уклончивый взгляд. А может быть, правда в том, что трагедия разорвала привычный мир, выбросив меня в какую-то чужую, неустроенную реальность, где нет больше ни простых ответов, ни привычных опор, и я впервые вынуждена справляться сама, скрывая, что именно меня гложет, от самого близкого человека.

Он бы не позволил… Не дал бы даже нос сунуть в мутную и опасную авантюру, уже унесшую жизни Ники и Сергея.

И с его стороны это было бы верным и логичным решением ответственного и разумного человека, но я не могу… не могу оставить всё как есть. Не могу просто принять официальную версию гибели друзей и смириться с тем, что близкие люди умирают, и никто даже не пытается разобраться почему. Кто-то должен разобраться, что с ними случилось на самом деле. И раз больше некому — значит, это буду я.

Однако искать ответы самой оказалось куда сложнее, чем я думала, но Ника оставила мне ключ, рассказав про форум «Живые границы», где люди обсуждают то, что скрывают даже от самых близких.

Я долго не решалась. Стыдно, страшно и, вероятно, бессмысленно. Но другого способа вытащить на свет правду просто нет. Если все ниточки ведут в тот анонимный центр, то я должна получить их проклятое приглашение в ад.

Разумеется, сначала я пыталась пойти другим путём. Обзвонила десятки реабилитационных центров и санаториев за Можайским шоссе, проехалась по адресам, расспрашивала охрану и сотрудников. Ноль. Всё глухо, словно кто-то намеренно замёл следы. Любой здравомыслящий человек, оказавшись на моём месте после внезапной гибели подруги, скорее всего решил бы не испытывать судьбу. Но боль утраты только сильнее толкала меня вперёд. И все же я не позволила себе действовать на эмоциях.

Я аналитик по профессии и по натуре, поэтому прежде чем сделать следующий шаг, оценила все риски и постаралась обезопасить себя насколько возможно. Тщательно продумала каждое действие: не использовала свою основную почту, зарегистрировалась на форуме «Живые границы» с анонимного аккаунта, не привязанного к реальным контактам. Убедилась, что никто из окружающих не знает, чем я занимаюсь по вечерам, и заранее предупредила коллегу-юриста: если что-то пойдёт не так, она получит нужную информацию.

В конце концов, я не принимала участия в расследовании, не готовила никаких разоблачительных статей, никого не провоцировала. Если смерть Ники и Сергея была не случайна, а их кто-то действительно «вёл», то для любого внешнего наблюдателя я выгляжу абсолютно посторонней.

Да, я понимаю, что полностью обезопасить себя невозможно. Но именно здравый расчет и внутренняя дисциплина — единственное, что отличает меня от безрассудной жертвы. Я не собираюсь повторять ошибки подруги, не собираюсь геройствовать и искать приключения на пятую точку, а просто хочу выяснить правду. И если это значит — зайти на территорию, куда сама не советовала соваться подруге — пусть так. Только я буду действовать предельно осторожно, внимательно продумывая и фиксируя каждую деталь.

Я уверена, что правда всегда оставляет следы. Даже если кто-то очень старается их замести. Но чтобы взять верный след, я должна привлечь внимание кураторов сообщества, в котором состояли все убитые жертвы. И сделать это можно только одним известным мне способом — быть максимально честной, открыться как на исповеди, вывернуть наружу все душевные и телесные шрамы.

Иногда единственный путь к истине — впервые за много лет попытаться перестать лгать хотя бы самой себе.

И кто бы мог подумать, что за этим последует….

Какой грязный, полный зловонных тайн сундук распахнёт моё отчаянное стремление докопаться до истины.

Живые границы — приватный чат

Вита31: Привет, меня зовут Вита. Мне тридцать один год, и десять из них я провела в браке с самодостаточным успешным мужчиной. Он неисправимый педант, одержим контролем и заботой о моем благополучии. Нельзя назвать его домашним тираном, проблема немного в другом. При всей своей чуткости и внимании ко мне он очень закрытый человек. Я ничего не знаю о его семье, в то время как ему известно обо мне все.

Алина_Рокс42: Не вижу проблемы, Вита. Самодостаточные, успешные мужчины не любят тратить время на болтовню. И как ты можешь ничего не знать о его семье, если вы женаты столько лет? У вас тайный брак))?

Вита31: Нет, все его близкие погибли, когда ему было семнадцать лет.

Алина_Рокс42: Тогда тем более не понимаю претензий. Это болезненная для твоего мужа тема. Зачем ворошить его раны?

Вита31: Чтобы понять.

Алина_Рокс42: Понять — что?

Вита31: Почему он не может открыться? Что сделало его таким?

Алина_Рокс42: Вита, я не умею читать между строк. Что именно с ним не так, помимо контроля и заботы? Давай я подскажу, если тебе трудно сформулировать мысль? Он ограничивает твое общение с другими людьми? Навязывает свои правила? Принуждает к чему-то? Подвергает физическому и сексуальному насилию?

Вита31: Насчет правил и ограничений общения — в целом есть немного, но я уже приспособилась. Понимаю, что такой у него характер, и переделывать не планирую.

Алина_Рокс42: Скажу больше. Взрослого мужчину, как и женщину, переделать невозможно. Зрелая личность — это сложная комбинация из прошлого опыта, привычек, травм, защитных реакций. Можно работать над отдельными проявлениями, корректировать что-то, искать компромиссы, научиться лучше понимать друг друга, но «перекроить» внутреннюю суть, особенно без желания самого человека, невозможно. Психика сопротивляется насилию над собой. Любое давление или попытка «исправить» почти всегда заканчиваются еще большим сопротивлением, замыканием или уходом в себя.

Алина_Рокс42: Вита, ты еще здесь? Или я испугала тебя обилием терминов? Прости, если так. Это профессиональное. Не могу себя остановить))