Алекс Джиллиан – Имитация. Явление «Купидона» (страница 38)
— Мне показался он огромным. Чужим, неуютным, — отзывается Фей с ноткой грустной ностальгии. — Мне стыдно, но я точно не помню, когда именно обратила на тебя внимание. Я была немного поглощена собой. Непохожие шумные близнецы затмевали твой скромный образ. Они были повсюду.
— Скромный? — ухмыляюсь я. — Такого значит ты обо мне мнения?
— Почему ты никогда не говоришь о них? Или переводишь акцент на другую тему, как сейчас? — задает вопрос Фей. Она проницательна. Умная малышка Фей. Я действительно намеренно перевожу разговор в иное русло, не затрагивая болезненные для меня моменты. Спенсеры — запретная тема.
— О ком? — сохранять нейтральный тон непросто, и мое сердцебиение все равно выдаст истину. Мы оба знаем, что я понял, кто имеется в виду.
— О твоих родителях, Эбигейл и Гекторе. Они так ярко сохранились в моей памяти, как снимок из статьи о счастливой семье. Идеальной семье, красивых детях и любящих их родителях. Меня не любили так. Я была пунктиком в написанном плане родителей, галочкой, которую они поставили, когда пришло время. И точно такой же план, я уверена, был заготовлен и для меня. Я все время пыталась соответствовать их представлениям о том, какой я должна быть, а не о том, какой была на самом деле. У вас все было иначе, разница резала глаз. Я завидовала тебе.
— Я сам себе завидовал, Фей, — тягостно вздыхаю я, обнимая ее крепче. — Твои родители тоже тебя любили. По-другому не бывает…
— Бывает, Джером. Тебя любили приемные, как меня никогда бы не полюбили настоящие, биологические, родные. Не обвиняю, не держу зла, и не преувеличиваю. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я давно простила их. Не все обладают даром любить собственных детей. К сожалению.
— Фей, ты никогда не говорила… — приподнимаю ее голову руками и заглядываю в непроницаемые потемневшие до фиалкового оттенка глаза.
— Теперь говорю. Я не жалуюсь. Все в прошлом. Пусть ангелы научат их любить… в следующей жизни, — линия губ девушки расслабляется, становится мягкой. — У меня был ты. Пусть недолго, но был.
— Я и сейчас у тебя есть, — потираю большими пальцами ее скулы, всматриваясь в темные зрачки. — Я никуда больше не исчезну, Фей.
— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, — печальная улыбка слегка касается ее губ. — Такая избитая фраза, — задумчиво прочерчивает указательным пальцем линию брови. — Почему ты никогда не рассказываешь о пожаре?
Вопрос-выстрел, пуля, мгновенно попавшая в цель. Мое тело напрягается, каменеет. Потому что не было никакого пожара, Фей. Пришел человек, считающий себя богом, и уничтожил все, что я любил. Одним махом. Ради прихоти, мести, жажды острых ощущений.
— Потому что не хочу, — произношу вслух, опуская взгляд на ее теплые мягкие губы. — Не спрашивай меня, Фей.
— Еще одно правило? Требование? Или приказ? — в голосе обиженные нотки. И снова это уязвимое выражение на лице, против которого я бессилен.
— Просьба, малышка. Это просьба, — мягко отвечаю я. — Давай поговорим о чем-нибудь другом.
— Но, Джером, твой отец и близнецы выжили, — продолжает она натягивать нити моего терпения, проверяя на прочность. Да, что на нее нашло сегодня? Не играй с огнем, Фей! Мой взгляд кричит, умоляет заткнуться, но она не слышит. — Почему ты никогда не говоришь о них? Почему не видишься? Не ездишь в гости, не зовешь к себе? Что случилось? Не верю, что ты сам по своей воле взял и вырезал родных людей из сердца и продолжаешь жить, как ни в чем не бывало в новой семье. Ты не такой!
— А какой я? Какой я, по-твоему, Фей? — мой вопрос звучит резко, и я слишком сильно сжимаю пальцами ее скулы. Она болезненно морщится, и я ослабляю хватку, виновато потирая выступившие отпечатки от пальцев.
— Ты рассказал мне о своей матери, Джером, — ее взгляд твердо смотрит мне в глаза. — О своей биологической матери. Я знаю, какой ты.
— Забудь все, что я сказал тогда, — требую я, отвечая настойчивым взглядом. — Это лишь детские фантаз…
— Ты не знаешь, где они? — обрывает Фей на полуслове. — В этом дело, да? Ты можешь мне доверять, Джером. Тебя что-то гложет, — ее ладони мягко зарываются в мои волосы. — Я же вижу. Не слепая. Внезапный пожар и все, что случилось после, шито белыми нитками. Вранье на вранье.
— Фей, остановись, — грозно рычу, опрокидывая девушку на спину. Резко встаю с кровати, глядя на нее сверху-вниз тяжелым взглядом. Ее нежное бледное тело беззащитно застывает на смятых шелковых простынях. В распахнутых глазах раскаянье. Я тяжело дышу, пытаясь вернуть контроль над эмоциями. Глупая, я злюсь не на нее. На себя, за то, что подвергаю ее опасности, позволяя подойти настолько близко.
— Извини. Больше ни слова. Обещаю, — торопливо говорит Фей, когда я начинаю собирать разбросанную по полу одежду. — Ты же не уйдешь вот так? Джером!
Я надеваю брюки, не обращая внимания на мольбы Фей. Она должна понять, черт бы ее побрал, что границы и правила устанавливаю я. Иначе… Иначе все полетит к чертям собачим.
— Утро уже, малышка. Мне пора, — набрасываю рубашку, стараясь не встречаться с ней глазами. — Надо переодеться в чистую одежду, побриться, — зачем-то придумываю оправдания, хотя не должен. Ничего я ей не должен. И она обязана это понять.
— Здесь есть рубашки и бритвенные принадлежности. Твои костюмы, ботинки, носки. Даже чертовы запонки! — Фей срывается на крик, натягивая простынь до самой груди. — Одно вранье, Джером! Все твои слова — брехня. Пришел, поимел, как захотел и куда захотел, поболтал, поностальгировал, потешил самолюбие, а стоило задать неудобный вопрос — так сразу причина свалить появилась. Знаю я твою причину. Тебе плевать. Не я, так другая. Все равно, лишь бы молчала и ноги раздвигала. Ну и убирайся, Морган. Тебе чертовски подходит новая фамилия.
А вот это она зря. Словно красной тряпкой перед разъяренным быком махнула. От внезапной накатывающей мощными волнами ярости темнеет в глазах. Мышцы на теле вздуваются, превращая меня в кого-то другого, дикого, опасного. Никогда не думал, что ревность способна бить так сильно. Ядовитое, бешеное чувство, жуткое, рождающее свирепый гнев.
Бросаюсь к кровати, хватаю Фей за горло, опуская до уровня моего лица и распластав под своим напряженным телом. Лазурные глаза испуганно, потрясенно смотрят в мои, пальцы впиваются в запястье, царапают. Дыхание хриплое, быстрое, и мое неистовое, почти звериное. Доигралась, Фей? Раздразнила?
— Что ты сказала? Чертовски подходит, Фей? Хорошо успела ознакомиться с нравами Морганов? — шиплю сквозь стиснутые зубы. Она бьется подо мной, извивается. — Для него тоже раздвигала и молчала? И стонала, как подо мной?
И похоть другого рода пробуждается в теле. Разрушительная, призванная наказывать, жечь, оставлять отметины. Фей впивается когтями в мои вздувшиеся бицепсы, когда я раздвигаю коленом ее ноги, молотит по груди, но я не чувствую. Разжимаю пальцы, освобождая горло, и тут же обхватываю скулы, не позволяя отвернуться. Она со всхлипом хватает воздух, с ужасом глядя в мои глаза.
— Трех пальцев достаточно, чтобы задушить тебя, Фей, — в груди клокочет гневное рычание. — А двух, чтобы довести до оргазма, как и многих других до тебя. Ты так непривередлива, Фей, — дергаю свободной рукой ширинку и спускаю брюки, твердой эрекцией надавливая на ее нежную беззащитную перед моим натиском плоть. Она всхлипывает, беспомощно царапая мои плечи.
— Остановись! Что на тебя нашло! — умоляет она. Но в голове только чертово «Морган», брошенное ею неосторожно и все, что наплел накануне Зак о своем бурном прошлом с Фей, моей Фей. Сука!
— Ты не ответила на мой вопрос, — раздвигаю бедрами ее ноги шире, и одним рывком вхожу с глухим рычанием. — Стонала под ним? — резкие мощные толчки в том самом ритме, который ей нужен, когда Фей хочет быстро и ярко. В распахнутых глазах боль, обида и слезы, стекающие по щекам, и внизу тоже мокрая. Готовая. Всегда готовая. Стискиваю челюсти и начинаю вбиваться все яростнее, в бешеном ритме. Удары плоти, судорожное дыхание, звенящее нарастающее напряжение, готовое взорваться в любую секунду.
— Приятно было под ним, Фей? Также текла? — Наклоняясь, я грубо впиваюсь в ее губы. Она кусает меня, всхлипывает, стонет, потом мы кричим оба, кончая одновременно. — Фей, о, черт, — Остро, сильно, болезненно, содрогаясь, сплетаясь телами. Задыхаюсь, ощущая, как в груди образуется тугой узел. Накрываю ее губы снова, лаская языком.
— Прости меня… — шепчу я, отстраняясь, приподнимаясь на локтях, путаясь в собственной одежде. Намокшая от пота рубашка неприятно липнет к телу, брюки сбились в бесформенный комок где-то в ногах. Звонкая пощечина застает меня в врасплох, обжигая щеку резкой болью. Фей не щадит. Удар, что надо.
Сажусь на пятки, инстинктивно прижимая ладонь к щеке. Но драчунья не собирается останавливаться на достигнутом и бросается снова. Вошла во вкус. Бьет по другой щеке, задыхаясь от ярости. Я перехватываю вновь взметнувшиеся запястья, завожу на спину.
— Успокойся. Все. Извини. Я же извинился, — мягко бормочу я, утыкаясь носом во впадинку на ее горле. — Я сожалею, Фей.
— Иди к черту, Джером. Не думала, что ты можешь быть таким жестоким. Я просто хотела, чтобы ты остался. Не знала, как удержать, а потом больно стало. И я от обиды… За что? Что я тебе сделала? — она разрыдалась, уронив голову на мою грудь. Горько отчаянно.