Алекс Джиллиан – Имитация. Падение «Купидона» (страница 51)
Спустившись в гостиную, я застаю Эби хлопочущей вокруг стола. Увлечённая сервировкой, она не сразу меня замечает, и, воспользовавшись моментом, я какое-то время наблюдаю за ней. Она выглядит до скрежета зубов соблазнительно. Беременность не сказалась на точеной фигурке, лишь слегка округлила бедра. И я по-прежнему не могу оторвать взгляда от ее умопомрачительной упругой задницы. Эби стала еще сексуальнее, в ней появилась уверенность, грациозность, собственный стиль, найденный самостоятельно, когда пришло время.
Ей невероятно идет стильное приталенное платье приятного бежевого оттенка, расклешенное книзу и прикрывающее колени. Но признаться, я скучаю по ее шортам, которые так часто ставил в упрек и категорично высмеивал. Я скучаю по многим моментам, связывающих нас: по остроумным перепалкам, ее дерзкому язычку и взрывному характеру, по вызывающей и иногда робкой улыбке, розовеющим щекам и теплым губам, по смущённому шепоту. И, кажется, что так просто подойти, взять за плечи и, заглянув в глаза, сказать:
Когда-то я задавался вопросом: можно ли полюбить в семнадцать лет. Я много думал об этом, размышлял, анализировал. А сейчас понял, что нет ничего проще, чем влюбиться в возрасте, когда мир замер в ожидании грядущих трагедий, и ты еще свободен ошибаться, выбирать и принимать решения интуитивно, с азартом, которые позволены только юности. И такая любовь горит ярко, неистово, сжигает все на своем пути и гаснет, оставляя горечь и боль поражения, а ты чувствуешь себя случайно выжившим, разрушенным, опустошенным, отравленным.
Сегодня у меня не осталось вопросов. Мое сердце знает, уверенно кричит, что любовь после первой волны апокалипсиса возможна. И над пепелищем разбитых надежд однажды восходит солнце, проливаются дожди, появляется радуга, в черной выжженной земле пробиваются зеленые побеги. Они стремительно растут, тянутся к теплу, распускаясь под золотистыми лучами. Этот процесс цикличен, неумолим, не всегда заметен. Мы не знаем, когда семена дали свои всходы, но точно уверены, что ни одна катастрофа вселенского масштаба не способна вырвать их с корнем. И именно такая любовь способна выживать вечно, вопреки тысячам преград, которые порой устанавливаем мы сами.
И это то, что я хотел бы объяснить своей жене, но боюсь, что у меня не хватит слов, а у нее — терпения и желания дать мне еще один чертов шанс.
— Давай помогу, — мягко говорю, вставая рядом, и уверенно забираю из рук Эбигейл тяжелое блюдо. Она вздрагивает и привычно напрягается, когда наши пальцы соприкасаются, непроизвольно отступает в сторону.
Я ставлю тарелку на стол, не сводя взгляда с немного бледного лица и уставших зелёных глаз, обрамлённых густыми черными ресницами. Она раскладывает приборы, полностью игнорируя мое присутствие. Намеренно или это уже вошло в привычку? Хотелось бы списать на озабоченность здоровьем Кеннета, но с недавних пор мысли Эби для меня закрытая книга. На днях она снова постригла волосы, сейчас они собраны в аккуратный хвост на затылке. Мой взгляд беспрепятственно блуждает по изящной линии шеи, задержавшись на бьющейся венке, выдающей ее волнение. Это лучше, чем полное равнодушие.
— Все готово. Можно садиться обедать, — произносит тихо, обходит стол и занимает свое место и, уставившись в тарелку, раскладывает на коленях салфетку.
Когда-то я ненавидел церемониальные ужины в доме Дракулы, но теперь каждый день участвую точно в таких же. Обречённо вздохнув, снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и тоже сажусь. Эби поднимает на меня нечитаемый взгляд, хмурится и порывисто встает с места, и направляется в мою сторону. Разумеется, не для того, чтобы пожелать приятного аппетита и поцеловать хотя бы в щеку. Она берет мой пиджак, собираясь отнести его наверх и повесить среди других подобранных по цвету и хранящихся в идеальном порядке вещей, но я успеваю поймать ее за руку.
— Оставь, — требую я, настойчиво глядя ей в лицо. Она невозмутимо пожимает плечами, дергая запястье, и я отпускаю ее.
— Ты опять собираешься в офис? — спрашивает Эби, вернувшись за стол, явно намереваясь завести светскую беседу. Ослабив галстук, а потом вовсе сняв его, я откидываюсь на спинку стула, не испытывая ни малейшего аппетита.
— Тебе действительно интересно? — опускаю взгляд на наручные часы. В принципе, мог бы еще кое-что успеть, но настроение работать совершенно отсутствует.
— Конечно, — кивает Эби, озадаченно глядя на меня. — Зачем ты тогда, вообще, приехал?
— А ты не догадываешься?
Она выглядит искренне удивленной. Черт, а ведь Эби всерьёз не понимает, почему я бросил все дела и явился домой посредине рабочего дня.
— Скажи мне, Эби, почему я узнаю, что Кен заболел, от Брекстона и Дрейка, а не от тебя? — всматриваясь в распахнутые малахитовые глаза, я пытаюсь найти в них правильный ответ, а не тот, что она мне выдаст дежурной фразой. — Что за неискоренимая близость с моей охраной?
— Брекстон — мой телохранитель, — сдержанно произносит Эби, еще больше раззадоривая мой гнев. — И я не просила докладывать тебе, что Кеннету не здоровится.
— Ты себя сейчас слышишь, Эб? — меня раздражает ее светская вежливость и едва уловимая ирония за каждым сказанным словом. Когда она успела стать такой манерной? И где, черт возьми, я был в это время? — Они, значит, должны знать, что мой сын заболел, а я нет?
— Простая простуда. Ничего серьезного, — заверяет Эби, накладывая в свою тарелку немного овощного салата. Я бегло прохожусь взглядом по имеющемуся ассортименту, задержавшись на супнице. Если там бульон из индейки и шпината, мой желудок этого не переживет.
— Ты должна была сама мне позвонить! — накладывая в глубокую тарелку немного супа, настаиваю я. Эби закатывает глаза, нанизывая на вилку листик салата.
— И что бы это изменило?
— Я бы приехал и сам отвез тебя.
— Ты перегрелся, Джером? — в зеленых глазах появляется озадаченное выражение, на губах мелькает ироничная улыбка. — Сегодня и правда жарко. Я ценю твое рвение, но сейчас оно неуместно.
— Он первый раз заболел, я…
— Не первый, — обрывает ровным тоном, который не вяжется со вспыхнувшим в глазах раздражением. — На прошлой неделе у него резались зубы, и мы два дня не спали, сбивая температуру.
Теряя дар речи, я ошарашено смотрю на нее. Почему она говорит мне об этом только сейчас, черт возьми? Мои столовые приборы так и лежат завернутые в салфетку. Гребаный шпинат, не глядя в тарелку, я уже точно знаю, что он там есть. Чувствую себя героем фильма «Стэпфордские жены». И это ни хрена не весело.
— Ты был в рабочей командировке, — Эби бросает вилку на стол, отодвигая в сторону тарелку, явно передумав и дальше измываться над своим салатом, прокалывая по очереди ингредиенты и не съедая ни кусочка. — В Сент-Луисе, я не стала тебя тревожить. Надеюсь, ты отлично выспался в своем роскошном пентхаусе.
— Я вообще не спал, — откидываюсь на спинку стула, наблюдая, как от негодования бледнеет ее лицо, полные губы вздрагивают, но она сдерживает себя и вспышки ярости.
— Избавь меня от подробностей, — произносит обжигающе-холодным тоном.
— Зачем ты это делаешь? — прямо спрашиваю я, устав от бессмысленного, пустого разговора, в котором каждый говорит сам с собой, не слушая другого. Лучше бы она кричала и кидалась посудой, как раньше, устраивала нелепые сюрпризы, танцевала под музыку в своих наушниках и дерзила в ответ на каждое мое слово.
— Что, Джером? — бесстрастно уточняет Эби, приподняв изогнутые брови. Намеренно меня мучает, изводя пресловутым светским тоном. — Что я делаю?
— Заставляешь чувствовать себя бездушным подонком.
— Может, дело не во мне? — еще один лаконичный вопрос, и мои зубы издают характерный скрежет.
— Эби! Я неоднократно просил тебя сообщать обо всем, что происходит с Кеннетом. Я его отец и имею полное прав…
— Пошел ты, Джером, — неожиданно бросает она невозмутимым тоном. Я застываю в недоумении, недоверчиво уставившись в холодные глаза Эби. Я ослышался, или она действительно меня послала?
— Что, прости? — уточняю на всякий случай.
— Какого хрена ты опять ничего не ешь? Мне интересно, где тебя так хорошо кормят, что все мои кулинарные изыски оказываются на помойке? — не меняя сдержанных интонаций в совершенно новой, незнакомой форме хамит мне Эби. Наклоняясь вперед, я резко двигаю в сторону тарелку и, опираясь на локти, испытывающе смотрю в равнодушные глаза жены.
— Что за тон?
— Какой заслужил. Ты думаешь, тебя одного все достало?
— Что именно, уточни?
— Все, — и ее прорывает.
Я замечаю, как неумолимо меняется выражение ее лица, как вспыхивают глаза и поджимаются губы. Она инстинктивно сжимает в кулачок бумажную салфетку, и я уверен, борется с желанием швырнуть ее мне в лицо.
— Эта пародия на брак, твои бесконечные претензии и попытки строить из себя идеального отца семейства, — продолжает Эби с нарастающей звенящей интонацией.
— Я ничего не пытаюсь строить, Эб, — мы поменялись ролями. Теперь я мистер невозмутимость, сдержанность и тактичность, а ее глаза мечут молнии, ноздри раздуваются от гнева, и я с нетерпением жду, когда в меня полетит хотя бы вышеупомянутая салфетка. Нам нужна чертова встряска. Выплеск накопившихся эмоцией. Пусть даже так, через агрессию, ссору, истерику. Я готов позволить Эби побить меня, если потом она долго и приятно будет заглаживать свою вину.