Алекс Чер – В объятиях матадора (страница 51)

— На кой хрен тогда я всё это организовывал? Обзванивал чёртовых блогеров, сообщал, что их лично приглашает Артур Керн?

С того звонка из дома отца план Арта претерпел несколько изменений.

Во-первых, чтобы не выглядеть ревнивым идиотом, а всего лишь заинтересованным дельцом и владельцем отеля, Керн решил пригласить не одного Алекса Аликанте, но и других блогеров.

Во-вторых, устроить «пенную вечеринку» с размахом — нанять не только проституток, но и «шоугёлз», и массажисток, и всех, кого гости пожелают.

В-третьих, пригласить только парней — тогда они и чувствовать себя будут увереннее, и вести себя раскрепощённее.

А в-четвёртых, отправить туда Тимофеева — пусть уже вытащит, наконец, палку из задницы. Керн подозревал, с того дня, как расстался с Аллой, у него и бабы-то не было, потому и вид был такой унылый.

— На тот хрен, что так надо, — выдрал он ещё лист из новой газеты, ни в один сканворд в которой не вписал ни слова и стал сворачивать ещё один самолётик. — Туда едешь ты.

— Супер! — взмахнул руками Тимофеев.

— Сколько ты на меня уже работаешь?

— Да лет пять уже, как минимум.

— Ну вот и отметишь пятилетие.

— Так это вечеринка в мою честь?

— Не пизди. Просто поезжай и расслабься.

— На кой хрен тебе этот Алекс Аликанте? — не отставал Тимофеев.

— Неважно, — размахнулся Керн очередным бумажным самолётом.

Тот спланировал по комнате и врезался в стену.

— И как давно это стало неважно? — усмехнулся Начальник всего. — И не с этим ли связана вот эта твоя… чёрная меланхолия?

Керн усмехнулся. Да, пожалуй, лучше и не скажешь. Были, конечно, у его состояния синонимы. Тоска, сплин, депрессуха. Мерехлюндия, наконец. Но Керн страдал именно чёрной, и именно меланхолией. Возвышено патетичной и адово прекрасной.

Ничто больше не приносило ему радости. Ничего не хотелось.

Точнее, всё, что когда-то приносило радость, больше её не приносило.

А то, что её приносило теперь, было недоступно.

Он был влюблён. Беспросветно. Ревниво. Отчаянно. И хуже всего, что осознавал это.

Но никогда ни за одной бабой он не бегал, и за этой не собирался.

И он… какое же дурацкое слово выбрать? Страдал? Скучал? Тосковал?

В общем, чувствовал себя теперь куда более одиноким, хмурым, бессонным и несчастным, чем до встречи с ней.

— И как её зовут? — спросил Тимофеев.

— Кого? — поднял глаза Керн.

— Твою чёрную меланхолию? — глаза в глаза смотрел на него Начальник всего. — Или мне угадать? — усмехнулся он.

Керн тоже хмыкнул. Ударился затылком об изголовье кровати.

А то он не знал! Было вообще хоть что-то, чего Сергей Тимофеев о нём не знал?

— Короче, давай вставай, Керн! — покачал головой Тимофеев. — Сколько ты уже здесь валяешься? Двое суток? Трое?

— Что есть трое суток в масштабах мирового летоисчисления? — завалился Арт на подушки. — Ничто!

Покосился на закрытый конверт, что лежал на тумбочке.

— Так и не открыл? — проследил за его взглядом Начальник всего.

— Так и не открыл, — отвернулся Керн.

— А мэр что сказал?

— Пошёл он на хуй, — скривился Керн.

На самом деле в этот раз чёртов мэр был куда более раздражительным, чем в предыдущий.

Какая вожжа попала ему под хвост, Арт мог только догадываться, но, зная лично жену мэра, склонялся, что та самая.

72

— Мне похуй на остальные цацки, — расхаживал мэр по кабинету, — но картину пусть вернут. Как хотят. Иначе клянусь, Артур, Никита сядет. И, может, это даже пойдёт ему на пользу. Слишком уж вы с отцом его разбаловали. Он перестал понимать, что добро, а что зло. Чувствует себя безнаказанным и творит всякую дичь.

— Мы с отцом? — удивился Арт.

— Да, да, вы с отцом, — остановился перед Керном мэр.

Можно сказать, едва не ткнулся носом в грудь. Невысокий, коротконогий, стремительно лысеющий и наращивающий брюшко, рядом с высоким поджарым Керном он смотрелся как огрызок.

— Ты всю жизнь его защищаешь, уж не знаю зачем, — получить хорошего ремня ещё никому не вредило. А отец, видимо, замаливает грехи — носится с ним как с писаной торбой.

Именно после этого разговора Керн подумал, а не открыть ли конверт. Но не открыл.

Именно после разговора решил не торопиться возвращать мэру картину.

Пусть побесится, побрызжет слюной, созреет, дойдёт до кондиции. И когда говно из него попрёт, Керн сунет ему в нос мазню, что ему так дорога. В прямом и переносном смысле.

Прижимистый мэр, купив картину по дешёвке, щедро презентовал её своей бабе, а теперь узнал (предположительно от жены), что художник сильно вырос в цене? Керн подозревал, именно так, он навёл справки. Теперь работы криворукого мазилы, которые не грех было и вверх ногами повесить, стали стоить в несколько раз больше и в перспективе обещали ещё вырасти, поэтому мэр, спекулянт хренов, решил полотно вернуть, но не тут-то было — у любовницы его спёрли. То есть она сама подсуетилась холст припрятать, но мэр об этом ещё не знал.

Поэтому подождёт. Бежать к нему, как собачка с картиной в зубах, Керн не собирался…

— Даю тебе тридцать минут, Арт, — посмотрел на часы Тимофеев. — И жду тебя на ресепшен. При полном параде.

— На хуй мне на ресепшен? — приподнял одну бровь Керн, с подозрением оценив Тимофеева. — Ещё и при полном параде?

— Потому что, блядь, — ответил Тимофеев.

И этим было сказано всё. Потому что это твой отель, твоя работа, твоя жизнь, Керн. Есть вещи, которые никто не сделает за тебя, твою мать, — имел в виду Тимофеев. Есть вещи, которые каждый должен делать сам.

— Мне не хватит тридцати минут, — разглядывал он Начальника всего, прищурив один глаз.

— Хорошо, у тебя есть сорок.

— А потом что?

— Суп с котом, — развернулся тот. Повторил у входной двери: — Сорок минут, Керн!

И, сука, ушёл.

— Да твою же мать! — упал Керн навзничь. — Ну почему нельзя просто оставить меня в покое?

Не валялся он трое суток в постели! Не валялся!

Он форму восстанавливал. Тренировался, сука, как не в себя.

Арт с трудом встал с кровати. Мышцы болели. Суставы гудели. Кости ломило.