Алекс Блейд – Революция. Книга 2. Жертва (страница 21)
Газетенки тут же назвали причины наших неудач, помимо меня разумеется, — так называемый «снарядный голод». Как они заявили в один голос — успеху германского наступления способствовало то обстоятельство, что к лету кризис нашего военного снабжения достиг максимума. Отступление из Польши породило еще и топливный кризис. Ведь именно Царство Польское давало нам около четверти добычи каменного угля.
Но мы, невзирая на большие потери в территории и живой силе, полностью сохранили способность продолжать войну. Я докажу им, что сам смогу справиться с любым кризисом и выиграть эту войну. Я приму на себя все удары. Доверяй только себе. Рассчитывай только на себя.
Хотя если бы не война, я уже сдал бы позиции, уступив этим паразитам. Несмотря на все мои слова, сил терпеть все это уже не было. За что они так на меня? Они хотели власти, и я бы уступил им. Пусть попробуют на своей шкуре какого это. Они хотели Конституционной монархии, и я бы дал им ее. Хватить сражаться с ветром. Я давно бы уже отошел от власти, если бы не та огромная ответственность за страну, за народ, что лежала на мне. Я старался для них же. Делал все, а получал оскорбления и грязь. А уйти сейчас, в разгар войны, я просто не имел права. Я намеревался возглавить армию, показав силу. Вот только, что доказать и кому, я вознамерился? Успокоить самого себя. Показать себе, что я по праву занимаю престол самой огромной и могущественной империи современности. Показать на деле. Они все равно не поймут. Но я должен вернуть веру в самого себя. Что будет после войны, сказать не могу. Я находился на распутье. Все будет зависеть от итогов войны. Я возмущался недоверием к себе, и обещал скорейшей победы. Но перед самим собой был честен. Я не знал что делать, чтобы остановить все это, и успокоить волнения.
Глава четырнадцатая
Зверь внутри
Все чаще поговаривают о новом наступлении. И снова нас отправляют на передовую. Война затягивалась. Никто из нас не думал, когда все это начиналось, что дело примет такой оборот. Нас готовили к войне, но то что я вижу здесь каждый день, это просто какое-то истребление. Сколько людей было искалечено прямо на моих глазах, я уже и не знаю. Сначала было страшно, смотря на все это. Но теперь мне уже безразлично абсолютно все. Все эти люди. Я приходил в ужас от того, кем становился здесь. Когда я впервые попал на фронт, то боялся убивать. Сейчас же мне было совершенно наплевать на это. Я солдат, настоящая машина для убийства. У нас есть враги, и мы должны истребить их. Всех до единого. Как быстро мы теряем человечность на войне. Зависит ли это от самого человека? Или это предмет влиял на меня? Да, все началось с этого предмета. Кабан позволял мне выжить в этой бойне, но лишал меня всего человеческого, превращая в ненасытного зверя, предназначение которого беспощадно убивать.
По пути на передовую мы проезжаем мимо разбитой снарядами школы. Вдоль ее фасада высокой двойной стеной сложены новенькие светлые неполированные гробы. Они еще пахнут смолой, сосновым деревом и лесом. Их здесь по крайней мере сотня. Сколько искалеченных жизней. Сколько семей потерявших своих сыновей на этой войне. И ради чего?
Вся линия фронта находится в скрытом движении. Ночью мы пытаемся выяснить обстановку. У нас сравнительно тихо, поэтому мы слышим, как за линией обороны противника всю ночь катятся железнодорожные составы, безостановочно, до самого рассвета. Французы не отходят, а, наоборот, подвозят войска, — войска, боеприпасы, орудия. Английская артиллерия получила подкрепления, это мы слышим сразу же. Кроме того, сюда перебросили изрядное количество этих французских игрушек, что стреляют снарядами с ударными взрывателями. Настроение у всех подавленное. Никто не желал здесь умирать. Фронт — это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше. Мы сидим за решеткой, прутья которой — траектории снарядов. Мы живем в напряженном ожидании неведомого. Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться — и это все. Я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него.
Возможно именно эта зависимость от случая и делало нас такими равнодушными. Еще год назад я был совершенно нормальным обычным человеком, стремящимся к чему-то. Узнавать, исследовать что-то новое. Достичь чего-то в жизни. Теперь же я хотел только выжить. Думаю, мы все только об этом и думали. Меня могут убить — это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый солдат верит в случай и полагается на него. Но в последнее время я верил только в одно — в свой таинственный серебристый предмет в форме кабана. Мой талисман, доставшийся мне случайно, и неоднократно спасавший мне жизнь. Поначалу я может и списывал это на волю случая и везения. Но то, во что я превращался, в моменты опасности, невозможно было списать на какой-то случай.
В последние дни все чаще говорили о новом наступлении на французов. Пора бы уже прорвать их линию обороны. Вот только за время передышки, связанной с пополнением припасов и резервов, лягушатники так укрепились, что их и не выкурить с наскока. Недавно нам выдавали сыр. С одной стороны это хорошо, потому что сыр — вкусная штука, но с другой стороны это плохо, так как это было признаком того, что нам предстоит попасть в переплет. После того как нам выдали еще и водку, у нас стало еще больше оснований ждать беды. Выпить-то мы ее выпили, но все-таки при этом нам было не по себе.
Нам пополняют запасы патронов и ручных гранат. Штыки мы осматриваем сами. Впрочем, штык во многом утратил свое значение. Теперь пошла новая мода ходить в атаку: некоторые берут с собой только ручные гранаты и лопату. Отточенная лопата — более легкое и универсальное оружие, ею можно не только тыкать снизу, под подбородок, ею прежде всего можно рубить наотмашь. Когда колешь штыком, он часто застревает; чтобы его вытащить, нужно с силой упереться ногой в живот противника, а тем временем тебя самого свободно могут угостить штыком.
И вот наступил тот самый день, когда нас отправили в бой. Точнее было бы сказать ночь. Наши любят проводить атаки ночью. Эффект неожиданности и ужаса. Но вот уже начинает светать, а у нас все по-прежнему спокойно. Когда же будет дана команда для наступления? Надо мной взлетают и опускаются осветительные ракеты и световые парашюты. Все во мне настороже, все напряжено, сердце колотится. Мои глаза то и дело задерживаются на светящемся циферблате часов: стрелка словно топчется на одном месте. Сон смежает мне веки, я шевелю пальцами в сапогах, чтобы не уснуть.
И вот началось. Среди ночи мы просыпаемся. Земля гудит. Над нами тяжелая завеса огня. По звуку можно различить снаряды всех калибров. При свете мгновенных вспышек мы смотрим друг на друга. Лица у всех побледнели, губы сжаты. В убежище медленно просачивается неприятно серый свет, и вспышки падающих снарядов становятся бледнее. Наступило утро. Теперь к огню артиллерии прибавились разрывы мин. Нет ничего ужаснее, чем этот неистовой силы смерч. Там, где он пронесся, остается братская могила.
Огонь не утихает. Местность позади нас тоже под обстрелом. Куда ни взглянешь, повсюду взлетают фонтаны грязи и металла. Атака не начинается, но снаряды все еще рвутся. Мы постепенно глохнем. Теперь уже почти все молчат. Все равно никто не может понять друг друга. Пора начинать. Я знал, что стоит мне только сжать свой предмет, и все изменится. Исчезнет страх. И проснется ярость, заражая всех неистовой жаждой убивать. Всех кто был со мной. И мы ринемся несмотря ни на что на врага. Но я боялся предмета. Я боялся того что он делал со мной. И с другими. Надо было остановиться. Я оставлю его на крайний случай. Использую только тогда, когда от этого будет зависеть моя жизнь.
Неистовый вой и ослепительная вспышка. Один из новобранцев, прибывших совсем недавно, похоже сошел с ума. Он пригибает голову, как козел, и бьется лбом о стену нашего окопа. Если выживем и после сегодняшней бойни, надо будет попытаться отправить его в тыл. Совсем еще зеленый юнец, только из школы. Мы тоже были такими молодыми и неопытными. Но выжили. Я знал, благодаря чему сам дожил до этого дня. Но помочь другим…
Внезапно ближние разрывы разом смолкают. Огонь все еще продолжается, но теперь он перенесен назад, наша позиция вышла из-под обстрела. Мы хватаем гранаты и выскакиваем наружу. Ураганный огонь прекратился, но зато по местности позади нас ведется интенсивный заградительный огонь. Сейчас будет атака. Никто не поверил бы, что в этой изрытой воронками пустыне еще могут быть люди, но сейчас из окопов повсюду выглядывают стальные каски, а в пятидесяти метрах от нас уже установлен пулемет, который тотчас же начинает строчить. Война.
Проволочные заграждения разнесены в клочья. Но все же они еще могут на некоторое время задержать людей. Наша артиллерия дает огоньку. Стучат пулеметы, потрескивают ружейные выстрелы. Мы ринулись в атаку. На бегу солдаты почти ничего не могут сделать, сначала надо подойти к врагам метров на тридцать. Вот мы и достигли окопов французов и их редутов. Я различаю перекошенные лица, плоские каски. Под одной из касок — темная острая бородка и два глаза, пристально глядящих прямо на меня. Я поднимаю руку с гранатой, но не могу метнуть ее в эти странные глаза. Предмет лишает всяких сомнений, заставляя беспощадно убивать. Но я не мог сделать этого один, без своего талисмана. На мгновение вся панорама боя кружится в каком-то шальном танце вокруг меня и этих двух глаз, которые кажутся мне единственной неподвижной точкой. Затем голова в каске зашевелилась, показалась рука — она делает какое-то движение, и моя граната летит туда, прямо в эти глаза. Выжить — кто бы не был передо мной, я не остановлюсь. Мы не сражаемся, мы спасаем себя от уничтожения. Мы швыряем наши гранаты в людей — какое нам сейчас дело до того, люди или не люди эти существа с человеческими руками и в касках? В их облике за нами гонится сама смерть.