Алехо Карпентьер – Потерянные следы (страница 28)

XVI

(В ночь на субботу)

В том, как человек строит свое жилище, сказывается опыт, за долгие века накопленный его народом. Греки сооружали свои дома из тех же самых материалов, которые использовали и индейцы для строительства своих хижин; но волокно, пальмовый лист и тростниковые стебли, переплетенные и обмазанные глиной, в каждом случае приобретали свои формы в зависимости от требуемой прочности, поскольку во всем мире действуют одни и те же законы архитектуры. Достаточно было чуть приподнять навес, пошире поставить стойки, как получалось подобие фронтона и появлялся архитрав. Для пилястров выбирали стволы большего диаметра у основания под влиянием инстинктивного желания подражать стволу дорической колонны. Нагромождения камней вокруг нас усиливали этот неизвестно откуда взявшийся здесь эллинский дух. Что же касается братьев Яннеса, с которыми я теперь знаком, то все трое – с небольшой разницей в возрасте – казалось, сошли с барельефа какой-нибудь триумфальной арки. Мне рассказали, что неподалеку, в одной из пастушьих хижин, иногда ночует доктор Монтсальвахе, о котором накануне мне говорил Аделантадо, и что он приводит в порядок и обновляет здесь свои коллекции редких растений. И вот уже, жестикулируя и приветствуя нас в несколько напыщенных выражениях, он идет нам навстречу. Монтсальвахе – ученый, искатель приключений, путешественник, собиратель лекарственных трав, кураре, ньопо, пейотле, многочисленных ядов и растущих в сельве наркотических трав, действие которых еще почти неизвестно и которые он изучает и исследует. Не интересуясь особенно, кто мы такие, ученый буквально засыпал нас целым ворохом латинских терминов, которыми классифицировал какие-то грибы, никогда ранее мне не встречавшиеся: потом он выбрал один из них, раскрошил на ладони и объяснил, почему именно это название кажется ему удачным. Однако, очень скоро поняв, что мы вовсе не ботаники, он посмеялся над собой и, назвав себя Хозяином Ядов, стал расспрашивать, что нового в мире, откуда мы прибыли. Я начал что-то рассказывать, но было ясно – я понял это по тому, с каким невниманием меня слушали, – что мои новости никого здесь не интересуют. На самом деле доктору Монтсальвахе хотелось знать только то, что было непосредственно связано с жизнью реки. Он попросил у брата Педро де Энестроса таблетку хинина и принял ее. В понедельник он собирался спуститься со своими гербариями в Пуэрто-Анунсиасьон и тут же вернуться обратно, потому что наткнулся здесь на неизвестное растение из семейства гвоздичных, один только запах которого способен вызывать зрительные галлюцинации, и растение из семейства крестоцветных, в присутствии которого некоторые металлы покрывались ржавчиной. Слушая его, братья-греки подносили указательные пальцы ко лбу – жест, которым всегда обозначают безумие. Аделантадо посмеивался над тем, как непривычно звучат в устах ботаника некоторые туземные названия. А сборщики каучука, напротив, говорили, что он – большой врач, и рассказали, как он однажды вскрыл нарыв с помощью зазубренного ножа; Росарио тоже знала Монтсальвахе и считала, что эта его привычка говорить без умолку – естественная вещь для человека, долго пробывшего в одиночестве. Муш, которая наградила его прозвищем сеньор Макбет, заговорила с ним по-французски, но очень скоро ей надоели его рассказы о растениях, и она попросила Яннеса перевесить ее гамак в дом. Брат Педро объяснил мне, что ученый вовсе не сумасшедший, а просто любит пофантазировать, и объясняется это тем, что он месяцами один-одинешенек пропадает в лесу; ему доставляет удовольствие считать, что он ведет начало от алхимиков и еретиков и потому является прямым потомком Раймунда Луллия;[118] его он упорно именует Районом Люллем и уверяет, что страсть к растениям, обнаруживающаяся в работах Вдохновенного Доктора, автора Ars Magna, передалась ему по наследству. Но вот улеглась суматоха, вызванная нашим приездом, и все собрались вокруг блюд грубой работы, на которых старатели принесли овечий сыр, редис и помидоры с крошечного огородика; тут же посыпанный солью хлеб из юкки и водка, которыми они угощают в первую очередь, – вероятно, невольно следуя вековому обычаю, связанному с солью, хлебом и вином. Мы собрались вкруг костра, объединенные доставшейся нам в наследство от предков необходимостью знать, что и ночью огонь не умрет. Одни сидят облокотившись, другие – опершись подбородком на руки, монах в привычной позе – на коленях, женщины полулежат на расстеленном одеяле; Гавилан растянулся, высунув язык, рядом с одноглазым Полифемом, догом братьев-греков; и все мы смотрим на пламя, языки которого то вдруг вырастают над сырыми ветками, то, пожелтев, умирают, чтобы тут же родиться из щепок голубым огнем; а внизу между тем дрова уже прогорели. Огромные скалы, застывшие на аспидно-черном склоне холма, где мы сидим, приобретают фантастические очертания стел, надгробных колонн и монолитов; они поднимаются лестницей, верхние ступени которой теряются во мгле. День был трудным. И тем не менее никто не решается лечь спать. Мы сидим словно завороженные огнем, немного опьяненные теплом, и каждый погружен в себя, в бездумную задумчивость; и в то же время каждый чувствует себя частью единого целого, сплоченного общим ощущением благополучия и покоя, которое доставляет всем одинаковое первозданное удовольствие. Но вот над блуждающими глыбами разлился холодный свет, и из-за опутанного лианами развесистого дерева вышла луна; и в тот же миг дерево ожило, запев множеством затаившихся в ветвях сверчков. С криком пролетели, припадая к земле, две белые птицы. Костер разгорелся, и развязались языки; один из греков пожаловался, что шахта, кажется, совсем истощилась. В ответ Монтсальвахе, пожав плечами, заявил, что чуть дальше, по направлению к Большим Плоскогорьям, алмазы есть в каждом ручье. Я слушаю его, и он представляется мне духом земли, гномом – хранителем пещер, этот ученый в массивных очках, с загоревшей на солнце лысой головой, с короткими сильными руками в веснушках и мясистыми пальцами, чем-то напоминающими щупальца морской звезды. Он говорит о Золоте, и все разом замолкают, потому что человеку всегда приятно поговорить о Сокровищах. Рассказчик – он сидит у самого огня, как и полагается рассказчику, – далеко отсюда, в библиотеках, изучил все, что написано в этом мире о золоте. И вот перед нашим взором встает в лунном свете призрачное царство Эльдорадо. Брат Педро насмешливо улыбается. Аделантадо слушает с непроницаемым выражением лица, время от времени подбрасывая в огонь ветви. Для собирателя растений миф – всего лишь отражение действительности. В том месте, где искали город Маноа[119], чуть повыше или чуть пониже, на всем занимаемом им обширном и призрачном пространстве встречаются алмазы прямо в прибрежной глине, а в глубинах вод залегает золото. «Оползни», – вставляет Яннес. «Значит, – объясняет Монтсальвахе, – есть какой-то неизвестный нам центральный массив, некая лаборатория земной алхимии где-то в этом огромном нагромождении скал необычной формы и сплошь украшенных водопадами, и мы находимся в преддверии этого массива, в районе, меньше всего изученном и разработанном на всем земном шаре. Это то, что Уолтер Рэли[120] назвал «материнской жилой – матерью всех жил, прародительницей бесконечного множества драгоценных камней и металлов, разбросанных по сотням рек». Вспомнив о том, кого испанцы называют Сергуатерале[121], ботаник, естественно, заговаривает о свидетельствах легендарных авантюристов; и вот они, заслышав свои имена, выступают из потемок и собираются вокруг нашего костра погреть у огня свои кольчуги и толстые куртки. Вот они – федерманы, бельалькасары, эспиры и орельяны[122] в сопровождении своих капелланов и музыкантов, вооруженных литаврами и сакабуче; а за ними – целая свора знахарей и шаманов, собирателей лекарственных трав и заклинатели духов. Белокурые немцы с вьющимися бородами и сухопарые эстремадурцы с эспаньолками – под сенью своих знамен, верхом на конях, которых они, едва ступив на зыбкую почву Эльдорадо, подковывали массивными золотыми подковами, как Гонсало Писарро[123] своего скакуна.

И прежде всего это Филипп фон Гуттен[124], – Урре, как звали его кастильцы, – которому в тот памятный вечер с вершины холма пригрезился великий город Маноа, и, окруженный своими людьми, он взирал в немом изумлении на его величественные крепостные стены. С того дня земля стала полниться слухом об этом городе, и на протяжении целого века люди усиленно разведывали сельву, и экспедиции одна за другой трагически гибли, сбивались с пути и кружили на одном месте, поедая вьючных животных, а вместо воды выпивая кровь своих лошадей, – гибли, подобно святому Себастьяну, пронзенному стрелами. Такая участь постигла известные нам экспедиции, шедшие изведанными путями, но история забыла о многочисленных маленьких партиях, которые отправлялись в сельву наугад и сгорали в пламени легенды, сложив свои закованные в латы кости у подножья какой-нибудь неприступной каменной стены. Стоя в тени, Аделантадо придвинул к огню топор, на который я уже успел обратить внимание, потому что форма его была необычной: это был топор кастильской ковки, а топорище вытесано из оливковой древесины, почерневшей, но по-прежнему крепкой. На топорище ножом была вырезана дата – вырезал ее, видно, какой-то простой солдат, – и относилась эта дата ко времени конкистадоров. И пока мы, примолкшие и взволнованные, передавали топор из рук в руки, Аделантадо рассказал нам, что нашел его в самой непроходимой чаще сельвы, в груде человеческих костей, среди мрачной мешанины из шлемов, шпаг и аркебузов, перевитых корнями дерева; а одну алебарду корни подняли на высоту человеческого роста, так что казалось, будто ее поддерживают невидимые руки. Притронувшись к холодку топора, мы словно коснулись тайны. И, поддавшись очарованию тайны, сидели, ожидая дальнейших чудес. У костра появились вызванные воображением Монтсальвахе знахари, умевшие заживлять раны чтением Боготских заклинаний, королева гигантов Сиканьокоора, люди-амфибии, уходившие спать на дно озер, и люди, питавшиеся одним лишь запахом цветов. И мы поверили в существование псов-карбункулов, со сверкающим камнем во лбу, меж глаз, и в гидру, которую видели люди Федермана, и в обладающий чудесными свойствами безоаровый камень[125], который попадался во внутренностях оленей, и в татуначу, под ушами которого свободно могли укрыться пять человек, и в других чудовищ, у которых на ногах были когти, как у страуса, – согласно достоверному рассказу одного святого настоятеля. Вот уже два века, как на дорогах, ведущих в Сантьяго, пели слепцы об американской гарпии, которую показывали в Константинополе, где она и издохла, рыча от ярости… Брат Педро де Энестроса счел своим долгом приписать эти чудеса делу рук самого дьявола – если речь шла о свидетельствах монахов, которые вполне заслуживали доверия: рассказы же, исходившие от солдат, он считал не иначе как попыткой распространять пустые выдумки. Но Монтсальвахе тут же обратился адвокатом чудес и стал уверять, что существование королевства Маноа подтверждали миссионеры, которые даже занимались его поисками в век просвещения. Семьдесят лет назад один известный географ в научном труде утверждал, что заметил где-то в районе Больших Плоскогорий нечто похожее на этот призрачный город, который однажды увидел и Урре. Ведь и амазонки существовали на самом деле: то были женщины, мужья которых погибли от рук карибов во время их загадочного переселения в Маисовую империю. В той части сельвы, где жили племена майя, на ступенчатых пирамидах, пристанях, монументах и в храмах находили необычайные рисунки, на которых изображались обряды, свершаемые священнослужителями, имевшими вид рыб и лангуст. За поваленными деревьями обнаруживали вдруг огромные головы, которые глядели на людей сквозь опущенные веки, и это было страшнее, чем если бы они смотрели зрачками, потому что вот так, глядя внутрь себя, они глядели в смерть. В другой стороне были длинные проспекты Богов, вытянувшихся друг напротив друга, тесными шеренгами, имена которых так и остались неизвестными, богов, свергнутых и умерших, хотя долгие века они олицетворяли для человека бессмертие, которого ему не было дано. На берегах Тихого океана обнаружили гигантские рисунки, рисунки таких размеров, что люди, ходившие по ним с незапамятных времен, и не замечали, что под ногами у них рисунки, иероглифы, начертанные словно для того, чтобы их могли прочесть с другой планеты народы, пользовавшиеся иероглифами и применявшие высшую меру наказания ко всякому, кто пытался изобрести алфавит. Каждый день в сельве попадались все новые и новые камни с высеченными на них письменами; на высоко нависающих над морем скалах заметили изображение пернатой змеи; и никому по сей день не удалось расшифровать миллионы петроглифов, которые находили на берегах великих рек; а они могли бы о многом рассказать, эти знаки, изображавшие животных, небесные светила и другие таинственные вещи. Доктор Монтсальвахе, стоявший у самого костра, указал в сторону далеких плоскогорий, вырисовывавшихся в голубой глубине, куда уходила луна. «Никто не знает, что скрывается за этими скалами», – сказал он так, что каждый из нас почувствовал забытое с детских лет волнение. И каждому захотелось встать, и идти, и идти, чтобы еще до рассвета дойти до этих ворот, за которыми откроются чудеса. Снова засверкали для нас воды Паримской лагуны. Снова пред мысленным взором возникли крепостные стены Маноа. И надежда, что они все-таки существуют, ожила в нас с новой силой, потому что живо было предание о нем в умах стольких людей, живущих у самой сельвы, у границы Неведомого. И я не мог не подумать, что и Аделантадо, и братья-греки, и оба эти сборщика каучука, и все те, кто каждый год с окончанием ливней направлялся в чащу сельвы, были такими же искателями Эльдорадо, как и те первые, что пустились на поиски, околдованные этим именем. Доктор открыл стеклянную трубочку, полную темных камешков, и у нас в руках в свете костра они разом пожелтели. Мы держали в руках золото. Мы подносили его к глазам, словно желая, чтобы казалось, будто его больше, чем на самом деле. И взвешивали его на ладони, точно алхимики. А Муш даже попробовала языком, каково оно на вкус. Когда крупинки золота вернулись на место, в стеклянную трубочку, сразу показалось, что костер уже не так ярок, а ночь стала холоднее. Бессчетное множество огромных лягушек мычало в реке. И вдруг брат Педро швырнул в огонь свою палку, и она разом обратилась жезлом Моисея, воскресившим змею, которую пророк сам только что умертвил[126].