Алехо Карпентьер – Потерянные следы (страница 23)
На закате мы пришвартовались к пристани, кое-как сколоченной из бревен прямо на глине берега. Мы сошли на берег; в селении только и было разговоров что о подпругах и уздечках, и я понял, что мы добрались до Земли Коня. Запах арены, запах потных животных – точь-в-точь такой, какой сопровождает с незапамятных времен бродячий цирк, ржанием провозглашающий культуру. Приглушенный грохот оповестил о близости кузницы, где даже и в этот час, озаренный пламенем горна, трудился у своей наковальни и мехов кузнец в кожаном фартуке. Шипение раскаленного докрасна и охлаждаемого водой железа смешивалось с песней молота, забивающего гвозди в подкову. Иногда к этим звукам присоединялся и нервный цокот новеньких подков, еще робкий – как бы не поскользнуться на камнях, – и слышно было, как лошадь встает на дыбы и упирается, осаженная под окном, из которого высунулась показать новую ленту в волосах молоденькая девушка. Одновременно с конем появились пахнущие дубленой кожей мастерские, мастера, работающие в помещениях, увешанных подпругами, ковбойскими стременами, выделанными шкурами и праздничной сбруей с уздечками, украшенной серебром. В стране Коня мужчина был больше мужчиной. Он снова становился хозяином над вырабатывавшейся веками техникой, которая дала человеческим рукам умение обрабатывать железо и шкуру, научила человека укрощать и объезжать лошадей, развивая в нем ловкость и силу, чтобы мог он блеснуть в праздничные дни перед женщинами и те бы пришли в восторг от того, с какой силой сжимают мужчины ногами бока горячих коней и как много умеют они делать своими руками. Здесь возродились и мужественные игры: обуздывали горячего жеребца; тащили за хвост и валили быка – животное, которое почитал сам бог Солнца, – а потом волочили по пыли его гордость. Здесь установилась таинственная солидарность между могучим самцом-животным и мужчиной, для которого универсальным символом мужества стало то, что скульпторы, ваявшие конные статуи, должны были лепить и отливать в бронзе или высекать из мрамора, дабы вид доброго боевого коня соответствовал герою, восседавшему на нем, и отбрасывал бы широкую тень, в которой удобно пристроиться влюбленным, назначающим свидание в городском парке. Если у дверей дома привязано много лошадей, то, значит, в этом доме собралось много мужчин, но если одна лошадь караулит в ночи, одинокая, наполовину скрытая кустарником, это означает, что ее хозяин сбросил шпоры, стараясь как можно тише войти в дом, где его поджидает чья-то тень. Интересно, что в Европе лошадь, бывшая некогда для человека мерилом его богатства, орудием войны, средством передвижения и гонцом, стала теперь пьедесталом его величия и украшает метопы триумфальных арок; но в Америке лошадь продолжает свою славную историю, потому что только в Новом Свете она по-прежнему и в той же мере несет свою освященную веками службу. Если бы на картах – подобно тому как в средние века белые пятна обозначали неисследованные пространства, – если бы и теперь на картах белым окрасили Земли Коня, то белела бы по крайней мере четверть полушария, и это были бы именно те земли, куда святой крест вошел на коне, в высоко поднятых руках всадников, которых местное население принимало за кентавров.
XII
Как только вышла луна, мы снова пустились в путь по реке; по пути – в порту Сантьяго-де-лос-Агинальдос, что на противоположном берегу реки, – нашему капитану нужно было подобрать какого-то монаха-капуцина, и поэтому капитан хотел использовать раннее утро, чтобы пройти особенно опасные пороги, а вечером уже заняться разгрузкой. То с помощью рулевого колеса, то отталкиваясь шестом от подводных скал, мы миновали пороги и в полдень оказались в удивительном, лежащем в развалинах городе. Уходящие вдаль безлюдные улицы, пустые, нежилые дома с прогнившими дверями, от которых остались лишь косяки да петли, поросшие мхом крыши, во многих домах провалившиеся прямо посередине, – видно, рухнула центральная балка, изъеденная жучком и почерневшая от плесени. На одном из домов сохранилась колоннада портика с остатками карниза, разрушенного корнями смоковницы. Были здесь и лестницы без начала, без конца, словно повисшие в пустоте, и балконы в мавританском стиле, зацепившиеся за пустые глазницы оконных проемов. Гроздья белых вьюнов казались легкими шторами в пустоте залов, где еще можно было увидеть растрескавшиеся изразцы, по темным углам поблескивали золотом цветы акации и краснел молочай, а на сквозняках галерей, словно свечи в руках невидимых слуг, дрожали кактусы. На порогах росли грибы, а в каминах – чертополох. Растения карабкались по стенам, крюками ветвей цеплялись за щели каменной кладки, а от сгоревшей церкви осталось всего несколько контрфорсов, архивольтов и готовая обрушиться монументальная арка, на люнете которой еще можно было разглядеть неясные очертания фигур небесного оркестра – ангелы, играющие на фаготах, лютнях, клавесине, виоле и мараке[106]. Это последнее меня настолько удивило, что я хотел даже вернуться на судно за карандашом и бумагой, чтобы зарисовать для Хранителя столь редкий случай. Но в этот самый момент послышался барабанный бой и резкие звуки флейт, и несколько приплясывающих дьяволов вышли из-за угла на площадь, направляясь к жалкой церквушке, сложенной из кирпича и известняка напротив сгоревшего собора. Лица танцовщиков были скрыты черной материей, отчего эти фигуры походили на предающихся покаянию членов какого-нибудь святого братства. Они двигались медленно, короткими прыжками, за кем-то вроде предводителя или распорядителя, который вполне мог бы играть роль Вельзевула в мистерии страстей господних или дракона, а то и короля шутов, потому что на нем была маска черта с тремя рогами и свиным рылом. Страх сковал меня при виде этой процессии людей без лиц, головы которых были покрыты черными, будто у отцеубийц, покрывалами: казалось, эти маски вышли из таинства времен затем, чтобы увековечить исконную страсть человека к лицедейству и переодеванию, когда он рядится, притворяясь животным, чудовищем или злым духом. Странные танцоры дошли до дверей церкви и несколько раз дернули дверное кольцо. Им пришлось очень долго стоять перед запертой дверью, плача и стеная. Потом вдруг створки двери с грохотом растворились и в облаке фимиама показался святой апостол Иаков, сын Зеведея и Саломеи, верхом на белой лошади, которую верующие несли на плечах. И перед блеском его золотого нимба дьяволы в ужасе отступили, корчась, словно в конвульсиях, натыкаясь друг на друга, падая и катаясь по земле. И тут же под аккомпанемент кларнета и тромбона, звучавших словно старинные сакабуче и свирель, запели гимн:
Наверху, над всем этим, на колокольне, оседлав перекладину, несколько ребятишек во всю мочь раскачивали колокол, пиная его ногами. Процессия во главе со священником, который что-то гнусавил фальцетом, обошла вокруг церкви, а дьяволы, изображая муки, в которые ввергло их святое заклятье, стонущей толпой отступили перед разбрызгивавшим святую воду кропилом священника. Наконец статуя святого апостола Иакова де Компостела под потертым бархатным балдахином вновь удалилась в храм, за дверьми которого дрожало пламя свечей и светильников, и створки двери с шумом захлопнулись за ней. И тогда дьяволы, которых внутрь храма не пустили, принялись с хохотом бегать и скакать, разом превратившись из чертей в шутов, а потом разбежались по всему городу, лазая по развалинам и заглядывая в окна, грубыми голосами спрашивали, нет ли там женщин, которым пришла пора рожать. Верующие разошлись. Я остался один посреди этой печальной площади, на каменной мостовой, взрытой корнями деревьев. Росарио, которая ушла поставить свечу за выздоровление своего отца, немного погодя появилась вместе с бородатым монахом – он-то и должен был плыть дальше вместе с нами; монах представился мне как брат Педро де Энестроса. В немногих словах, медленно и поучительно, монах объяснил мне, что здесь существует своеобразный обычай выносить образ святого Иакова в день праздника тела господня, так как именно вечером этого дня образ святого Иакова был перевезен в этот город, тогда еще только зарождавшийся; и с тех пор это стало традицией. К нам подошли двое негров-музыкантов с бандолами и стали жаловаться, что в этом году все празднование свелось к салюту да процессии и, скорее всего, на следующий год они не станут в нем участвовать. И тогда я узнал, что прежде это был город, где сундуки ломились от добра и всего было вдоволь – и еды, и домашней утвари, а шкафы полны были простыней голландского полотна; но постоянные поборы, вызванные затянувшейся междоусобной войной, разорили его дворцы и поместья, а гербы опутал плющ. Те, кто мог, эмигрировали, спустив родовые поместья по дешевке. Заброшенные рисовые поля опять превратились в болота, и это породило неисчислимые бедствия. Смерть отдала дома в распоряжение насекомых и сорняков, и начали рушиться своды, потолки и рамы. И под сенью того, что некогда было богатым городом Сантьяго-де-лос-Агинальдос, возник новый город – город привидений. Рассказ миссионера заинтересовал меня, и я задумался о многочисленных городах, превращенных в руины междоусобными войнами и опустошенных чумой; но тут музыканты, приглашенные Росарио развлечь нас своей музыкой, заиграли на бандолах. И в мгновение ока их музыка отвлекла меня от моих дум. Десимы этих двух трубадуров с черными лицами рассказывали о Карле Великом, о Роланде, о епископе Турпине, о вероломстве Ганелона и о мече, который разил неверных в Ронсевальском ущелье[108]. А когда мы пришли на пристань, они припомнили неизвестную мне историю об инфантах Лара; овевавший ее дух старины был очень кстати здесь, у подножья полуразрушенных стен, поросших грибами и похожих на стены древних заброшенных замков. Мы подняли якорь, когда сумерки удлинили тени развалин. Облокотившись на борт, Муш подвела итоги, заявив, что вид этого призрачного города по своей загадочности превосходит самые смелые вымыслы наиболее знаменитых современных художников. То, что там было рождено фантазией, здесь имело три измерения; все это можно было потрогать и ощутить. Здесь не было конструкций, созданных воображением, не было никакой поэтической дешевки; здесь ходили по настоящим лабиринтам, поднимались по полуразрушенным настоящим лестницам с перилами, которые и на самом деле повисли в пустоте, теряясь в ночи огромных деревьев. Замечание Муш не было глупым; однако мое отношение к ней дошло до такой степени пресыщения, когда мужчине бывает скучно, даже если надоевшая ему женщина говорит умные вещи.