Alec Drake – Красная зона: здесь не выживают по закону (страница 2)

Воронов не отвел взгляд. Прошел к своей шконке, не ускоряя шаг, не замедляя. Сел. Положил руки на колени — открыто, не скрещивая.

Ждать.

— Ты кто? — спросил голос из полутьмы. Низкий, с хрипотцой. Кавказский акцент, едва заметный.

— Новенький, — ответил Воронов.

— Это я вижу. Я спрашиваю — по жизни кто?

«По жизни» — формулировка, которая в этой системе координат значила всё. Масть. Статья. Положение. Чужой ты или свой.

— Неопределившийся, — сказал Воронов.

Тишина стала плотнее. Кто-то хмыкнул. Кто-то сплюнул на пол.

— Определишься, — пообещал голос. — Быстро определишься. Красная зона не любит неопределенности.

В дальнем углу зашевелились. Раздвинулись тела — так расступается толпа перед сильным. Вышел человек. Молодой, лет тридцать, но взгляд — старый, больной, уставший. Глаза проваленные, запавшие, будто спал он в последний раз в прошлой жизни. На щеке — шрам от уха до подбородка, белый, с рваными краями.

— Вставай, — сказал он Воронову. Без злобы. Даже вежливо.

Воронов встал.

Человек подошел вплотную. Запах — дешевый одеколон, которым здесь, видимо, маскировали всё остальное. Он смотрел в глаза Воронову долго — секунд десять, не меньше. Потом усмехнулся уголком рта, не разжимая губ.

— Знакомое лицо, — сказал тихо, чтобы слышал только Воронов. — Видел я тебя. Только не пойму где.

— Ошиблись, — ответил Воронов ровно.

— Может, и ошибся. А может, и нет. — Человек отвернулся, бросил через плечо: — Жить будешь пока. Спи. Завтра поговорим.

Он ушел в глубь барака, и мрак сомкнулся над ним, как вода.

Воронов сел обратно. Сердце колотилось где-то в горле, но дыхание оставалось ровным. Он узнал этого человека.

Не по лицу — по шраму. По манере говорить, не раскрывая рта. По тому, как другие отводили взгляды, когда он проходил мимо.

Бывший капитан ГРУ. Перебежчик. Предатель. И — свидетель. Не тот, за которым он охотился. Другой.

Тот, кто перешел на сторону воров еще на воле. И теперь правил здесь — не по закону, не по понятиям, а по праву силы. Смотрящий шестого барака.

«Его зовут Багира, — всплыло в памяти из досье. — Настоящее имя — Паша Григорян. Особо опасен. Контакт с администрацией — прямой».

Вот значит как. Багира — здесь. Багира — помнит. Багира — почувствовал.

Месяц, который ему дали, только что превратился в три недели.

Воронов закрыл глаза. Спать здесь, в этой духоте, под этими взглядами — все равно что спать в логове змей. Но спать надо было. Потому что завтра — первый день. А в красной зоне первый день часто становится последним.

Он уснул. И ему приснился Круглов, который говорил: «Красная зона не исправляет. Красная зона уничтожает».

— Посмотрим, — прошептал Воронов во сне. Или наяву.

Тьма не ответила.

Глава 2. Сутяжный

Воронов проснулся от звука, которого никогда не слышал раньше. Металлический скрежет, нарастающий, как сирена, только глухой и вязкий — будто кто-то водил железным прутом по бетонному полу. Через несколько секунд он понял: открывались кормушки в дверях камер. Но здесь, в общем бараке, не было отдельных камер. Тогда что?

— Подъем, малахольные! — Голос дневального, молодого, с ломающимся баском. — Пять минут на туалет. Всё по-быстрому.

Скрежет повторился — это открывали решетчатые двери в общий коридор, отсекая барак от остальной зоны. Система блокировки. На ночь здесь закрывали всех, как зверей в клетке. И только утром выпускали наружу — под присмотр, под дула, под высоченные стены.

Воронов сел на шконке. Шея затекла, спина ныла — жестяной матрас, набитый чем-то, напоминающим морскую траву, не давал ничего, кроме ощущения собственных позвонков. Он огляделся.

Барак встретил его утром другим. Вчерашний полумрак рассеялся, сквозь грязные окна пробивался серый предрассветный свет, и теперь Воронов видел каждую трещину на стенах, каждое пятно на полу, каждое лицо. Пятьдесят — шестьдесят человек. Лежат, сидят, стоят. Никто не спешил. Никто не толкался. Порядок, которого не было в приказах, существовал здесь сам по себе, как закон тяготения.

— Туалет там, — кивнул сосед слева, пожилой мужик с желтым лицом и водянистыми глазами. — По одному. Сначала свои, потом чужие. Ты пока чужой.

Свои — это те, кто из этого барака. Чужие — из других. Простая геометрия выживания. Воронов кивнул и пошел в конец длинной комнаты, где за ширмой из рваной простыни угадывались очертания сортира.

Никто его не остановил. Никто не окликнул. Но он чувствовал взгляды — десятки взглядов, липких, оценивающих, словно он был мясом на прилавке, а они — голодными псами. Вчерашнее знакомство с Багирой дало ему временный иммунитет. «Жить будешь пока» — не амнистия, а отсрочка.

В туалете не было кабинок. Просто дыры в бетонном полу и ржавая труба с краном без вентиля. Воронов умылся ледяной водой, пахнущей хлоркой и железом. Вытер лицо подолом робы — полотенец здесь, конечно, не выдавали.

Когда вернулся, в бараке уже раздавали завтрак. Бачок на колесиках, черпак, алюминиевые миски. Очередь — молчаливая, без толкотни, но с жесткой иерархией: первые черпают те, кто у дальней стены, потом середняки, потом уже все остальные. Воронов встал в хвост.

— Не туда, — шепнул тот же желтолицый сосед. — Ты к тем. — Он показал глазами на группу у окна. Человек пять, сидели на корточках, курили самокрутки. Багиры среди них не было. Но взгляды — такие же пустые.

— Почему? — спросил Воронов.

— Потому что ты — сутяжный.

Слово ударило, как пощечина. «Сутяжный» — в тюремной иерархии тот, кто не признает воровских законов, кто пытается жить по своим правилам, кто не занимает четкой позиции. Опущенные, петухи, козлы — это одно. У них есть место, низшее, но определенное. Сутяжный — хуже. Он — никто. Он — пустота. Его можно прессовать, бить, отбирать еду — и за это никто не спросит.

— Кто решил?

— Багира, — ответил сосед и отвернулся.

Воронов перевел взгляд на группу у окна. Теперь он понял, почему они смотрели именно так — как на добычу. Ему отвели роль жертвы. Отвели с самого начала, еще до прибытия. Поселили в шестой барак, к отказникам и беспредельщикам, к тем, для кого закон — пустой звук, а сила — единственный аргумент. И навесили ярлык «сутяжный». Значит, любой, кто подойдет, может его ударить. И никто за это не ответит.

Он взял миску. Каша, жидкая, серая, с редкими вкраплениями чего-то, отдаленно напоминающего мясо. Воронов сел на свою шконку. Ел медленно, ложкой из тонкого алюминия, стараясь не смотреть по сторонам. Но краем глаза видел — его рассматривают. Оценивают. Ждут.

Первый удар пришел через двадцать минут.

Неожиданно. Когда Воронов отнес миску к бачку и повернулся, чтобы идти обратно. Удар в солнечное сплетение — резкий, поставленный, профессиональный. Дыхание перехватило. Он согнулся, но не упал — успел схватиться за край бачка.

— Смотри куда прешь, сутяжный, — лениво бросил голос сверху.

Воронов поднял голову. Парень лет двадцати пяти, крепкий, с бычьей шеей и маленькими, глубоко посаженными глазами. Стоит, руки в карманах, на губах — ухмылка. Вокруг — молчание. Никто не вмешивается. Никто даже не смотрит прямо — все делают вид, что ничего не происходит.

— Я спросил, — парень наклонился ближе. — Куда прешь? Может, тебе помочь, а? Может, тебе вообще помочь — из жизни выйти?

Воронов выпрямился. Боль в животе еще пульсировала, но дыхание уже восстанавливалось. Он посмотрел в маленькие глаза и сказал тихо, так, чтобы слышали только двое:

— Ты меня не тронешь.

— Это почему же? — ухмылка стала шире.

— Потому что Багира велел мне жить. А если ты меня тронешь — ты против Багиры.

Парень замер. Ухмылка сползла. Он обернулся — на группу у окна, на других — ища поддержки. Не нашел. Кто-то кашлянул. Кто-то отвернулся.

— Ты… — начал парень.

— Я сказал, — перебил Воронов. И пошел к своей шконке.

Спина горела — ожиданием удара сзади. Но удара не было. Он сел, взял в руки алюминиевую миску — просто чтобы занять пальцы, чтобы не дрожать.

Желтолицый сосед скосил на него глаза. Уважение или страх — Воронов не разобрал.

— Ты откуда такие фокусы знаешь? — еле слышно спросил сосед.

Воронов не ответил. Он смотрел в окно, на красную стену, на колючую проволоку, на вышку с пулеметчиком, который сейчас, наверное, курил, прикрывая сигарету ладонью от ветра. Восемь лет оперативной работы. Три года в ОБХСС. Потом — в убойный отдел. Потом — особо важные дела. Он знал не фокусы. Он знал людей. Знал, что толпа — стадо, и управлять ею можно через страх. Знал, что любой конфликт — это переговоры, а любые переговоры — это поиск уязвимости.

Уязвимость парня была проста: он боялся Багиры больше, чем хотел самоутвердиться за счет новенького. Воронов нажал на эту кнопку. И пока — прошло.

Но это было только начало. Час назад ему в миску могли плюнуть. Завтра — ударить в спину. Послезавтра — просто перерезать горло во сне, потому что кто-то решит, что «сутяжный» мешает дышать.