Alco Nost – Жало пророчеств (страница 2)
– Судя по тону, я должна не согласиться с этим?
– А разве ты не понимаешь?
– Не совсем уверена… Что не так?
– А, точно. Я же главного не рассказала. Всё это, с позволения сказать, исследование прямо-таки распрошито цитатами Лотмана.
– Так это же другое дело! Тогда всё ясно.
– Правда?
– Да нет, конечно.
– Хорошо (с шумным выдохом). Ну смотри. Есть же в литературоведении концепция ненадёжного рассказчика, так?
– Так.
– Стоит только перечитать письма и Татьяны, и Онегина, как ненадёжных рассказчиков, чтобы прийти к простому выводу: чувства их есть что угодно, кроме любви. Одна начиталась французских романов, придумала себе соблазнителя – и ну его любить на дюжине страниц уже своего романа. А этот тоже хорош! Что он знает о Татьяне, увидев её – после стольких лет? – один раз на балу? Придумал себе роль ловеласа, уверился в ней – и давай донимать бедняжку письмами о себе. И всё это говорю не я, это пишет Лотман. Как можно цитировать его труды и так безбожно обзывать «Евгения Онегина» романом об абсолютной любви, расцветшей не благодаря, а вопреки? Уж если ты ставишь эпиграфом библейскую мудрость, то наверняка любовь в романе должна быть абсолютной, разве нет?
– Ну подожди. В самой Библии ты не найдёшь абсолютной любви: разве что мы должны принять на веру, что хотя бы любовь Христа такая и есть.
– Именно. Боже мой, какая же ты у меня умница! Любовь не выразить никак иначе, чем
– Ну надо же! Тебе в ловкости не занимать. Только я понять не могу: если любовь (всё медленнее) – это не то, что любовью не является, то где она, любовь?
– …
– Ладно, извини. Я и сама не совсем поняла, что хотела сказать. А ты разве овен?
– Нет, конечно. Я стрелец! Ты забыла?
– Я помню, ты чего? Просто странно получается: всё у нас сейчас как по гороскопу, а ни я, ни ты не овны.
– Не поняла.
– Сегодня у овнов тяжёлый разговор. И вроде только у них, настолько я помню.
– Что ты такое говоришь? Я совсем не расположена сегодня ругаться: стрельцам, между прочим, вечер готовит приятный сюрприз. Так что мы должны быть паиньками с тобой, даже если дело касается Трипича.
– Ну Ссаныч уж точно должен быть овном…
– Что?
– Да это я так, про себя… О, слышу звонок, у тебя сейчас будет пара?
– Да, но я, пожалуй, могу опоздать. Мы так давно не общались…
– Какая ты хорошая! Это так невероятно!
– Нет-нет, это ты у меня лапочка. Я бы так и болтала, хоть до вечернего зарева.
– Да перестань. Кста-ати, я кое-что тебе зачитаю, это чудо как хорошо. Та-ак, секундочку, сейчас найду… Вот.
– И впрямь хорошо. А кто это?
– Твой любимчик (с весёлой игривостью).
– Ну нет! Ты меня поймала?!
– А как хорош (хихикает), а?
– Это подло с твоей стороны, слышишь? Хорошо. А я ведь тоже подготовилась, даже на память зачитаю, не то что ты. Итак, ты внимаешь?
– Угу.
–
– …
– … (начинает смеяться)
– Разве можно такое читать в стенах филфака (смеётся)?
– Будет очень даже не лишним. Сбить спесь, так сказать. Я недавно видела пост: там один завсегдатай культурных мероприятий как-то посетовал на то, что однажды стал свидетелем Страшного Упадка Культуры. Или даже жертвой этого С – У – Ка. Ой, простите!
– Доиграешься ты!
– Да он вроде с психфака: должен понимать. Так вот. Он как-то раз в филармонии перед симфонией Малера услышал наидичайшую непристойность в своей жизни. Какой-то скрипач решил разыграться так, что его было слышно в зале, – и разыгрывался мотивами блатной Мурки около двух минут. «Это непременно была вторая скрипка (передразнивая), а может, даже альт!» – видимо, он очень хотел, чтобы руководство филары выдало ему своего подельничка. И это в двадцать первом веке, в интернете. Неплохо, да?
– Да ладно тебе, экая невидаль! Я вот видела, как в одном очень литературном паблике один аккаунт, подписанный «критик, сценарист, писатель» учил другие десять тысяч аккаунтов писать рассказы на основе фильмов Хичкока и Нолана. Вот – это! – мощь.
– Тут согласна, ты победила. А что ты сейчас читаешь? Надеюсь, не Пелевина?
– Нет.
– Славно. Что тогда?
– Смерть читателя.
– Какая умница, просто обожаю! Но меня так просто не возьмёшь (хохочет)!
– А-а, так ты знаешь уже?
– Весь читающий мир знает. Второй раз ты меня не подловишь!.. А ты как будто не на работе?
– Нет, я сегодня выходная. Ссанычу показалось, что я выгляжу больной. Боже мой, да разве можно такое говорить девушке? Хотя что с него взять? Отпустил домой, но вместе с работой.
– В смысле?
– Да запряг так, что за неделю можно не разгрести. Только сессию закрыла, тут ещё это.
– Как прошло? У нас лютовали страшно. Тут такая история вышла, закачаешься.
– Да не, что с заочников взять? Особо не третировали… Что за история?
– Короче, у Острóва один студент на экзамене выдал, что называется, базу. Оказывается, «Война и мир» о том, как легко найти противника в реальном бою, и как недостижима задача выявить врага в мирное время. Не случайно же всё начинается в салоне Анны Шерер, и даже больше – всё заканчивается этим салоном. Последние пятьдесят страниц Толстой не пишет вовсе, а вещает всё это публике точно такого же салона. Ну что за персонаж! Теперь в универе только и разговоров что о «Войне и мире».
– Весело у вас.
– Так давай уже к нам. Зачем тебе это кадастровое дело? А у нас, смотри – не филфак, а книжный клуб какой-то. Эти размышляют, те мечтают, остальные фантазируют – и никто не исследует. Вот уж точно,
– Умоляю.
– Слушай, у тебя же выходной? Я придумала потрясающую вещь!
– Это ты умеешь. Смотри, ты скоро всю пару прогуляешь. А мне неловко тебя отрывать от учёбы. Тем более, когда она пробуждает столько рассуждений в тебе.
– Это да, надо бы хоть заглянуть, что они там. Так вот, у тебя есть планы на сегодня?
– Пока никаких, а что?
– Ты можешь ко мне добраться? После двух.