Альбина Шагапова – Когда расцветает Роза (страница 4)

Прощаюсь с ними без сожаления, желаю весёлого праздника, и лишь когда за ними закрывается дверь, вспоминаю, что забыла подарить Таиски куклу.

– Ну, да ладно, – думаю. – Подарю, как вернутся.

А в понедельник следующего дня, ко мне приходят две дамы из органов опеки. Одна высокая, пахнущая рыбой, другая, низенькая, чуть выше меня, с рыжей копной на голове. Обе не потрудились снять с себя верхнюю одежду и обувь, потому, комната тут же наполняется шуршанием пуховиков и кажется ещё меньше и уже.

– Вы должны написать объяснительную, почему так произошло с ребёнком, – чеканит высокая.

Щёлкают замочки, скорее всего, одна из дам открывает портфель, шуршит бумага.

– Садитесь, пишите, – твёрдая рука подталкивает меня к столу. Запах селёдки становится явственнее.

Лист бумаги тоже пахнет рыбой.

Беру ручку, пытаюсь писать. Но строчки ложатся друг на друга, либо съезжают вниз. С таким огромным текстом мне не справится.

– Это никуда не годится! – рявкает селёдочная дама. – Вы что, пьяны?

Жанна, уезжая, предупредила, чтобы я не лебезила перед опекой, не пыталась задобрить.

– Чем больше подлизываешься. – сказала мне она. – Тем свирепее они будут. Они учуют твою слабость и неуверенность и станут на это давить.

Скорее всего, моя соседка права. Эти дамы, уже с порога, продемонстрировали своё пренебрежение, протопали в грязных сапогах, в пуховиках, разговаривают так, словно я нанесла им личное оскорбление.

– А других версий нет? – огрызаюсь в ответ. – Например, что у меня плохое зрение?

– Ладно, диктуйте, сама напишу, а вы распишетесь, – усмехается рыжая дама, протискивается к столу и принимается царапать по бумаге под мою диктовку. Затем, мне велят расписаться и прячут листок в портфель.

– Вы понимаете, что здесь не место для младенца?– изрекает высокая.

– Какая антисанитария! – вскрикивает её товарка.

Их голоса кажутся мне слишком резкими, словно дамы не произносят слова, а стреляют ими, будто острыми иглами.

Высокая хлопает дверцей холодильника, произносит брезгливо и как-то устало, словно на дню уже в десяток холодильников заглянула:

– Нет ни фруктов, ни кефира для ребёнка. Полки грязные. Кошмар!

– Моему ребёнку два месяца, – отвечаю, хотя меня трясёт от услышанной глупости. – Он питается грудным молоком. А полки я просто не успеваю мыть.

– Также, как и полы, и подоконники, и дверь с наружной стороны, – чеканит долговязая, выдыхая селёдочным выхлопом.

– Неаккуратна, так и запишем, – скрипит рыжая, и я слышу, как царапает наконечник ручки по бумажному листу.

– Капли. Очень интересно. Как вы капаете ребёнку в глаза, разве вы видите куда капать? А лекарство от колик как даёте? – швыряет в меня очередной иглой длинная.

Объясняю ей свой способ. Не вижу, но ощущаю всей поверхностью кожи ехидную усмешку. Слышу, как ногти долговязой дамы, наверняка длинные, барабанят по железной кружке.

– Неадекватна, так и запишем, – вновь скрипит рыжая.

– В чём именно вы видите неадекватность? – спрашиваю, едва сдерживаясь от крика. Нервы и без того на пределе, а эти щупают мои вещи, роются в шкафу, суют носы в холодильник.

– Агрессивна, – слышу я в ответ всё от той же рыжей.

– Вы употребляете наркотики или алкоголь? – долговязая меряет мою комнату шагами. Стук каблуков звучит, как поступь беды: «Ток, ток, ток». Вопрос больше походит на утверждение.

– Разумеется, нет! – возмущённо вскрикиваю. Именно сейчас ко мне приходит понимание собственного поражения. Мне не хочется в это верить, однако, дух безысходности уже поселился в воздухе.

Солнечный свет морозного дня заливает комнату, отражается в глянце шкафа, в зеркале, на линолеуме и потолке. Неприятный, слишком навязчивый, слишком бесцеремонный, как и эти дамы из опеки.

– Ребёнку не место в таких условиях. Здесь его жизнь в опасности,– выносит вердикт длинная и уходит, за ней следом семенит и рыжая. Пытаюсь что-то возразить, но язык прилипает к нёбу, в горле становится сухо, словно я наелась песка.

С отвращением слышу, как удаляются их шаги.

– А под чем я, собственно, подписалась? Мои ли слова были записаны на той бумажке? Истинная ли версия?– пришедшая в голову мысль бьёт в солнечное сплетение разрядом электрического тока. По спине пробегает гадкая ледяная струйка.

Сажусь на пол, хватаюсь за голову, принимаюсь раскачиваться из стороны в сторону. Дыши, Роза, дыши ровнее. Сделанного не вернёшь, думай, думай, курица тупая, что делать. Не смей реветь!

– Ещё не всё потеряно, – пытаюсь подбодрить себя,– Обращусь в общество слепых, может, там мне помогут?

Представляя, как зайду в кабинет председателя, вдохну запах бумаги, старой мебели и недавно политых цветов и расскажу свою историю, начинаю собираться в больницу к Данечке. Итак, что нужно с собой взять? Подгузники, салфетки и молоко. Тьфу! По вине этих двух старых калош из опеки я не успела толком сцедиться. А грудь распирает. Придётся заняться этим по возвращению.

Вызываю такси, еду, слушаю дурацкую музычку. Отчего-то, становится страшно, нервы натянуты гитарной струной, в животе неприятный, разбухший комок, сердце болезненно сжимается. Дорога кажется бесконечной, какой-то утомительной.

У дверей больницы меня пошатывает, подгибаются и дрожат колени. Запахи готовящегося обеда кажутся омерзительными, голоса громкими, ступени крутыми.

Медсестра, забирающая у меня передачу для Данечки, на сей раз, встречает меня сухо. Хотя обычно, пусть и не болтала со мной по душам, но сама заводила разговор о самочувствии моего сына, спрашивала о том, как я добралась. Сейчас же, ровно объявляет, что Данечку перевели в общую палату.

– Я могу к нему пройти? – спрашиваю, а голова уже кружится от волнения, голос на последней ноте срывается, переходя на сип. Господи! Неужели этот кошмар скоро останется в прошлом, и мы с сыночком встретимся. Я возьму его на руки, прижму к себе, проведу губами по гладкой щёчке, по пушистым волосикам?

– Нет,– отрезает медсестра. – Вас хотят лишить родительских прав, поэтому, до решения суда, нам запрещено пускать вас к ребёнку.

– Но суда ещё не было, и родительские права у меня, на данный момент, имеются, – выдавливаю из себя. Мои слова падают тяжёлыми камнями. В груди становится холодно и пусто. Почему-то, мне кажется, что если я сейчас не увижу Данечку, то расстанусь с ним навсегда.

– Не положено, девушка, мне дали распоряжение, и я его выполняю.

Дверь отделения закрывается.

Едва сдерживаю себя от того, чтобы не начать колотить кулаками по стеклу с воплями и проклятиями. Делаю несколько глубоких вдохов спёртого больничного воздуха и отправляюсь на поиски кабинета главного врача. Действительно, медсестра может быть со мной приветливой, грубой, высокомерной, безразличной, но она ничего не решает. У неё начальство есть, вот к нему-то мне и нужно обращаться.

Больничные коридоры кажутся бесконечными, от лилово-розовых стен и стука собственной трости по кафельному полу, уже тошнит, ровно, как и от запаха. Мигают под потолком неисправные лампы, лязгает лифт. Пробегают, гремя каталками медсёстры, шлёпают тряпками уборщицы. Спрашиваю то у одной сотрудницы, то у другой о месте нахождения кабинета главного врача, получаю сумбурные объяснения и плутаю, плутаю, плутаю. То вверх по лестнице, то вниз. Номера кабинетов я, разумеется, не вижу, фотографирую дверь на телефон, увеличиваю фото и стараюсь разглядеть нацарапанную цифру.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.