Альбина Шагапова – Долг ведьмы (страница 5)

Натужно гудят люминесцентные лампы, звенят вёдрами уборщицы, пахнет сбежавшим молоком, шаги мои, в пустоте и тишине коридоров, звучат одиноко и неприкаянно. В такие дни я злюсь не на воспитателей, твёрдо заявивших мне о том, что возиться со мной никому не охота, и уж если я калека, то должна сидеть тихонько в углу и не высовываться. Нет, я злюсь на сестру. Готовлю гневную речь, обвиняю в предательстве и легкомысленности. Обличаю, сужу, выношу приговор и прощаю. Эти мысленные монологи помогают мне скоротать время, помогают не сорваться в безобразную истерику. Умом я понимаю, что сестре гораздо веселее среди ребят, в музее, на городской площади, в парке аттракционов, чем в полупустом, опостылевшем здании детского дома со мной, но всё равно обидно.

За пыльными окнами спальни бушует весна, молодая, дерзкая, зелёная и пахучая. В щедрых потоках солнечного света трепещут клейкие, яркие листочки, пенятся кусты сирени, с пронзительным визгом мечутся стрижи. Ах! Как же, наверное, хорошо сейчас в лесу. Пляшет между соснами костёр, пахнет печёной картошкой, смеются ребята, журчит ручей.

Да, они вернуться, через два дня, и воспитатели, и дети, и Полька. Вернуться и ещё несколько месяцев подряд станут вспоминать об этом треклятом походе. Весёлые происшествия будут обрастать новыми подробностями, а физрук распечатает великолепные фото и развесит их на стенде, прямо напротив входной двери. Вокруг стенда соберётся толпа, и каждый, кто побывал в походе примется искать себя и радоваться тому, что он есть на этих чёрно-белых карточках. Так было, так есть и так будет всегда. И Полька хороша, сестра называется. Могла бы и отказаться от этого дурацкого похода. Неужели печёная картошка, ночёвка в палатке и костёр ей дороже меня?

– Отставить нытьё, Мелкая, – гаркают позади меня так, что я вздрагиваю.

Крепкие, уже далеко не мальчишеские руки, приподнимают за талию над полом, разворачивают к себе, и вновь опускают на пол.

– Крокодил, – мои губы сами расползаются в глупой, восхищённой улыбке. – А ты разве не с ними?

– Я с тобой, – тихо произносит он, и от этой мягкой, уютной тишины его голоса, внутри всё переворачивается, а голова начинает кружится, как от вина, которого мы напились в прошлом году, стащив у физрука. Правильно Ленка-раскладушка говорит, что с тринадцати лет у девчонок начинают играть гормоны, и они, девчонки, не гормоны, разумеется, уже по-другому смотрят на мальчиков, не как раньше. А ведь я тогда ей не поверила, хотя, конечно, обесценивать Ленкин опыт не стоило. В конце концов, ей уже шестнадцать, и она два раза делала аборт.

Но теперь, глядя в серые, словно грозовые тучи, глаза Крокодила, на льняную прядь волос, выбившуюся из хвоста на затылке, на широкие плечи и большие ладони, я убеждаюсь в том, что Ленка права.

Крокодил незаметно исчезал из детского дома, где-то пропадал на несколько дней или недель, затем, возвращался вновь с полными карманами сладостей, которыми щедро делился с друзьями и приятелями.

– Ты плохо кончишь! – предрекали ему воспитатели. – Любой вор рано или поздно попадается, попадёшься и ты. По тебе тюрьма плачет.

– Я не вор, я – фальшивомонетчик! – кричал Крокодил, стуча кулаками в дверь карцера. – Прошу не путать!

Этот парень мог нарисовать любую купюру и купить на неё всё, что заблагорассудится. А когда незадачливые продавцы спохватывались, Крокодил уже благополучно исчезал.

В животе что-то сладко и болезненно трепещет, в груди ноет и ужасно хочется ещё раз ощутить на своей коже прикосновение его руки. И тут же, острой иглой пронзает неприятная мысль: «А нужна ли я ему? Худая, прозрачная, ни сисек, как у Ленки, ни попы, как у Ирки. Лопоухая, хромая, от горшка два вершка. Да мне мои тринадцать никто и не даёт»

Щёки обдаёт жаром, в горле становится сухо и горько, словно я налопалась свиной печёнки.

Отвожу взгляд, смотрю на свои стоптанные сандалии.

– Эй, Мелкая, ты чего это? – Крокодил встряхивает меня за плечо. – Реветь что ли собралась?

Мотаю головой, затем, всё же набираюсь смелости взглянуть в глаза парня, ныряю в грозовое марево.

– Вот ещё, – бурчу, как можно грубее.

–А что тогда?

– Просто подумала, почему тебя Крокодилом назвали. Ты ведь не страшный, даже красивый. Все девчонки по тебе тащатся.

– И ты тащишься? – Крокодил сжимает пальцами мой подбородок, тянет вверх, и я задыхаюсь от красоты его лица. – Наверное, потому, что я Данилушка- Крокодилушка, кто-то назвал, вот и прилепилось. Ну так ты тащишься по мне или нет, а, Мелкая?

Проклятые гормоны! Да что это со мной? Его губы близко, так близко, что я ощущаю горячее, пахнущее сигаретами и мятными леденцами дыхание. Тысяча мелких серебристых мурашек бежит по венам, сердце сжимается больно и сладко.

– Вот ещё, – заставляю себя усмехнуться, однако, усмешка выходит какой-то вымученной, резиновой. – Я что, дура?

– Дура, конечно, – хохочет красавчик, засовывая огромную руку в карман своих широких парусиновых штанин. – Жри, Мелкая.

Мне в ладонь ложится горсть шоколадных конфет. Спешу спрятать их себе за пазуху, однако друг перехватывает мою руку.

– При мне жри, – с нажимом произносит он. – А то, знаю я тебя, всё своей сестрице отдашь. Теперь я каждый день тебе приносить буду и конфеты, и фрукты, а то от тебя один скелет скоро останется.

– Может не надо? – блею я, покорно разворачивая конфету и кладя её в рот. По языку растекается сладость с ореховым привкусом. Ничего страшного, Полинка, должно быть, картошкой объедается, так что мы квиты.

– Надо, Мелкая, – обречённо вздыхает Крокодил, неуклюже обнимает меня за плечи, притягивает к себе, и я млею, качаюсь на волнах тёплой истомы, сладкого удовольствия со вкусом шоколада.

– Тебя поймают, – едва шевеля языком шепчу я, не замечая того, что обнимаю его в ответ. – Либо полиция, либо – инквизиция.

– А ты волнуешься за меня, Мелкая, – горячая ладонь гладит меня по волосам, перебирает пряди. Внутри всё сжимается с такой силой, что на глаза выступают слёзы.

Нежусь, заворачиваясь в мягкий, тёплый уютный плюш его голоса, почти не дышу, чтобы не спугнуть мгновение, такое светлое, такое странное, немного стыдное. Почему стыдное, ведь мы не делаем ничего плохого, даже не целуемся?

– Тогда, я не попадусь, – таким же шёпотом произносит Данила. – Запомни, Мелкая, пока ты ждёшь меня, мне ничего не грозит.

Твёрдый, резкий, почти не узнаваемый голос бывшего друга, словно острый кинжал взрезает яркую картинку воспоминаний, грубо возвращая меня в пугающую неизвестность настоящего.

– Итак, вы студенты первого курса факультета прикладной магии магической академии. А я- куратор вашей группы, ваш царь и бог, решающий кому из вас жить, кому умереть, а кому остаться калекой или уродом. По сему, уважаемые студенты, искренне советую вам беспрекословно меня слушаться и ловить каждое моё слово. Моё имя – Данила Дмитриевич, но возможность так ко мне обращаться вы должны заслужить. А пока, я для вас куратор Молибден. Мы пребудем…

Молибден демонстративно бросает взгляд на свои наручные часы.

– Ровно через тридцать минут. Затем, по прибытию, начнётся обучение. На первом курсе вы получите азы различных видов магии, лечебной, боевой, магии сна, созидательной магии, а также пройдёте курс физической подготовки и регрессивной магии, которая поможет вам лучше разобраться в себе, избавиться от штампов и комплексов, каковых в каждом человеке немало. В конце семестра состоится экзамен. Если вы сможете его сдать, то останетесь на Корхебели и продолжите обучение.

– А если не сдадим, – подаёт голос пузатый мужчина, ослабляя галстук на короткой, морщинистой шее.

– А если не сдадите, – от змеиной нежности куратора внутренности превращаются в куски замороженного мяса. – Смерть лёгкой не будет.

Мужичок хрюкает, а капли пота на его багровом лице становятся ещё крупнее.

– Куратор Молибден, – по- школьному подняв руку быстро-быстро, боясь, что её сейчас прервут тараторит женщина в домашнем халате. – У меня трое детей, я не могу их бросить. Войдите в моё положение многодетной матери!

– Вы кормите грудью, – Молибден выразительно окидывает взглядом большую, обтянутую ситцевой цветастой тканью, грудь.

– Нет, мои дети уже выросли, но…

– Ваши дети больны и нуждаются в постоянном уходе?

– Нет, они здоровы, но…

– Прекрасно, значит, вас ничего не сможет отвлечь от обучения.

– Но я мать…

– Добро пожаловать на Корхебель, Светлана.

Чёрт! Если этот белобрысый циник не собирается щадить троих детей, то вряд ли он пощадит мою взбалмошную сестрицу. А ведь она запустит учёбу, свяжется с дурной компанией, забеременеет от этого Тимофея и останется с младенцем на руках, одна, без средств к существованию. А я сама? Какие мне уроки физкультуры? Да я и двух метров не пробегу! Может, стоит попробовать с ним поговорить. Ведь должно же в этом самодовольном индюке остаться что-то человеческое? Ведь он должен помнить нашу с ним дружбу, ворованные конфеты, долгие разговоры на крыше, куски хлеба, просунутые моей рукой под дверь карцера. Как он очутился здесь? Кем стал?

– Куратор Молибден, – с трудом проталкивая наружу сухие, колючие слова начинаю я. – У меня больная нога, а дома осталась младшая сестра. И я – не ведьма. Произошло недоразумение, наверное, господа инквизиторы что-то перепутали…