Альбина Шагапова – Долг ведьмы 2 (страница 2)

Пока закипал чайник, мы оба молчали, внимательно рассматривая друг друга. За стеной раздавался смех Полины, колючий, неприятный, нарочитый. Словно этим смехом она доказывала мне, насколько ей хорошо без меня, насколько весело. Гудел холодильник, в туалете кого-то мерзко рвало.

Наконец, когда чайник всё-таки завизжал, Тимофей лениво поднялся, выставил на стол две грязные кружки, кинул в них по чайному пакетику, залил кипятком. Одну кружку придвинул мне, в другую вцепился сам.

– У нас с Полиной семья, – изрёк он, стараясь прожечь меня взглядом. – И я, от всей души советую тебе начать жить своей жизнью. Не мешай нам, не лезь, по-хорошему тебя прошу.

– Семья? – постаралась, как можно гуще приправить это слово сарказмом. – И что ты можешь дать моей сестре, муженёк? Грязь? Друзей-алкоголиков? Себя вот такого красивого?

Лицо Тимоши перекосилось, глаза полыхнули яростью, босая ступня, с давно нестриженными ногтями, обутая в резиновый шлёпанец, топнула по полу. Думала, что сейчас он вскочит и влепит оплеуху, однако, парень взял себя в руки, растянул разбитые губы в кривой ухмылке и произнёс:

– Да если бы твоя сестра вдруг нашла себе принца на белом коне, ты бы всё равно вставляла палки в колёса. Ведь так? Главное – удержать её около себя, вдвоём жить, вдвоём плакать, вдвоём болеть. И плевать, что Полька этого не хочет, можно ведь поныть, на совесть подавить.

Да уж, подобной прозорливости я от Тимофея не ожидала. По венам заструилась ярость, в лицо бросилась краска, язык онемел, а в голове не осталось ни одной контратакующей фразы, которой можно было бы поставить на место этого неряху, в спадающих штанах не первой свежести. Но хуже всего было осознание того, что он прав. Да, я такая. Я жалкая, эгоистичная, трусливая. Вцепилась в сестру клещами, потому, что боюсь остаться одна, потому, что продолжаю жить нашим детством, воспоминаниями о деревне, детском доме и дочерней любви со стороны Полины. Ведь когда-то она меня любила, искренно, безоговорочно. И я купалась в этой любви, в ощущении власти над одним-единственным, полностью моим человеком. Однако, Полька выросла, и больше не нуждается во мне. Она желает идти дальше, и каким бы ни был её путь, он её, и мне на нём делать нечего. Вот только как смириться? Как отпустить? Как перестать надеяться на то, что сестра одумается и вернётся? Но ведь у меня будет ребёнок. Мой, только мой малыш! Вот ему я и буду отдавать всю себя, дарить свою любовь и заботу. От этой мысли на душе стало чуть светлее, чуть спокойнее. И обида на холодный приём со стороны сестры как-то поблекла, как блекнет ночь под натиском рассвета.

– Иди своей дорогой, Илона, не порть жизнь сестре. Мы живём, как нам нравится, а ты живи так, как нравится тебе. А теперь, можешь идти.

Ситуация, в которую я угодила обрушилась на меня ушатом ледяной воды. Мне некуда было идти. Без денег, без документов, беременная. Да что там говорить, у меня даже зимней одежды нет. И от меня, наверняка, так разит магией, что любой инквизитор заинтересуется. Чёрт! Чёрт! Тысячу раз чёрт!

– Мне некуда идти, Тим, – ответила я, поймав себя на том, что впервые назвала его по имени.

Пришлось рассказать всё, и о инквизиторах, поймавших меня, и о Корхебели, и о беременности. Неразумно? Возможно. Однако, сочинять правдивую легенду, чёткую, без нестыковок, продуманную до мелочей сил не было.

Тимофей, всё это время, молчал, шумно прихлёбывая свой чай, чёрный, как безлунная ночь.

– Браво! – за спиной послышались хлопки. В дверном проёме кухни стояла Полина. – Браво, моя правильная, высокоморальная сестричка! А ещё мне предрекала, принести в подоле и остаться без гроша в кармане. Да чья бы корова мычала! Ха-ха –ха!

Меня не прогнали, оставили жить в своей маленькой, двухкомнатной квартирке на правах бедной родственницы.

Я изо всех сил старалась быть полезной. Готовила для сестры и её мужа обеды и ужины, натирала полы и драила сантехнику, стирала и гладила бельё. Захламлённое жилище Тимофея и Полины превратилось в чистую уютную квартирку, в которой даже, приходящие по выходным гости, уже не решались пачкать и плевать. Отношения с Тимофеем стали более тёплыми, что нельзя было сказать о сестре. Та, всем своим видом показывала, что я в её жизни элемент нежелательный, язвила при каждом удобном случае или просто не замечала. Полину раздражали наши с Тимом беседы за чаем, мои рассказы о Корхебели, о академии магии. Её, полный злобы взгляд прожигал насквозь, сверлил спину. И чем теплее и снисходительнее относился ко мне Тим, тем недовольнее становилась Полина.

Все мои попытки сблизиться с сестрой терпели фиаско. Та не желала говорить, слушать, отвечать на мои вопросы. Любое моё действие жестоко высмеивалось, еда критиковалась, глаженная одежда грубо сминалась, а начищенные до блеска полы и зеркала безжалостно пачкались.

– Я у себя дома, – пресекала Полька все мои попытки сделать замечание. – А ты отрабатываешь еду и крышу над головой. Засим, молчи и улыбайся хозяевам.

И однажды произошло то, что, наверное, должно было произойти. Гнойный нарыв вскрылся. Полина влетела в комнату, где я отдыхала. В последнее время меня стала мучать невероятная слабость и тошнота.

– Сука! – взвизгнула она, пнув дверь. – По-твоему, я совсем дура?

Запахи перегара, травки, дешёвого дезодоранта, пота ударили в ноздри с такой силой, что я едва удержалась от того, чтобы не выплеснуть содержимое желудка. Отшатнулась от сестры, сжалась в комок на диване, подобрав под себя ноги. Боже! Никогда не думала, что беременность может проходить так тяжело. Звуки, запахи, цвета, заставляли мой организм то вздрагивать, то жмуриться, то мучиться тошнотой. Однако, Полина моё состояние оценила по-своему.

– Ага! – довольно ухмыльнулась сестра, по-бабьи уперев руки в тощие бока. – Боишься. Правильно, дорогуша, бойся меня. Ибо я в гневе. А знаешь почему? А потому, что ты, овечка бедная и скромная, решила моего мужика увести?

– Что ты несёшь, Поль? – спросила, приподняв голову. От удивления даже тошнота отступила.

– Не прикидывайся дурой! – рявкнула Полька, цепко ухватив меня за волосы. – Вкусные обеды, чистый унитаз, вещи стопочкой в шкафу. Милая, добрая, умелая хозяюшка, а я так, дерьмо собачье! Говно, а не жена! Решила стать хозяйкой? Захватить территорию? Пленить Тимошу жратвой и идеальным порядком? Молодец! Хитро! Теперь мой муж о своих носках и трусах у тебя, а не у меня спрашивает. И только тебе известно, где у нас лежит соль и сахар. Однако, я не позволю вытеснить меня из дома.

Боль нарастала с каждой секундой, ещё немного и Полька снимет с меня скальп. Попыталась оттолкнуть сестру, освободить свои волосы, но Полина всегда была сильнее меня.

– Что за бред? – постаралась произнести спокойно, хотя, от боли уже щипало в глазах. – Я просто хочу быть полезной, хоть как-то отплатить за ваше с Тимофеем гостеприимство.

Но сестра не желала слушать. Она подготовила сценарий расправы и отходить от него не собиралась. Да и, как ни крути, мои действия так и выглядели со стороны. И разве не радовалась я скупой Тимошиной похвале? Разве, в тайне, где-то в самой глубине души, не гордилась собственной значимостью?

– Нагуляла где-то ребёнка, осталась без гроша в кармане, на улице, и решила поселиться у нас? Выдавить меня, повесить на моего мужа своего ублюдка и зажить счастливо? Не выйдет!

– Полина, я просто…

– Заткнись, мерзавка!

Ощущение беды набатом забилось в висках, растеклось по венам, скрутило живот. Я точно знала, что сейчас произойдёт нечто ужасное, неизбежное, и никто не спасёт.

– Толяс, мы закончили! – кинула куда-то в сторону двери сестра.

В проёме возникли две фигуры, в которых я узнала дружков Тимофея, Толяса и Вована.

Мужики, бритоголовые, дебелые, с увесистыми челюстями и стеклянными, совершенно пустыми глазами, стащили меня с дивана и поволокли к выходу. Да, я кричала, звала на помощь, цеплялась за всё, что попадалось на пути.

Низкий серый потолок, линолеум в клетку, пожелтевшие обои в пошлый цветочек, сгустившиеся сизые сумерки за окном, всё это мелькало перед глазами фрагментами.

Дверь за спинами мужчин хлопает, мы оказываемся в гулком, пропахшем табаком, сбежавшим молоком и сырой побелкой подъезде. Двери обитые дермантином, за одной из них раздаётся фривольная песенка: « Целуй меня в губы, я твоя голуба. Да-да-да, навсегда». Тусклый вязкий свет единственной лампочки стекает по исписанным стенам, оплёванным полам и лестницам.

Всё происходит слишком быстро. Толяс, держащий меня за шиворот, словно котёнка, толкает моё, онемевшее от ужаса тело к ощетинившимся ступеням. Лечу вниз. Бьюсь о каждую ступень, верх и низ переворачиваются, меняются местами. Удар, ещё удар и ещё. Каждая клетка моего тела вопит от боли. А она, оказывается может быть разноцветной. Жёлтая пронзает острыми спицами, красная разрывает и терзает, зелёная ноет, синяя обжигает холодным огнём. Где-то далеко, словно сквозь плотную вату, раздаётся несвязная речь, шаги и хлопок двери. Распластываюсь на твёрдом полу, рядом со зловонной лужей, краем вязкого, едва теплящегося сознания понимаю, что это конец. Ведь не к добру из меня льётся горячее и липкое.

«Целуй меня в губы, я твоя голуба. Да-да-да, навсегда».