Альбина Счастливая – Мама, я в депрессии (страница 1)

Альбина Счастливая

Мама, я в депрессии

Посвящение

Тем, кто справился – чья победа выглядит не как триумфальный взлет, а как усталое перемирие с болью, купленное ценой шрамов, которых не видно под одеждой.

Тем, кто не справился – чье мужество осталось незамеченным, чья битва была проиграна не из-за слабости, а потому что ноша была неподъемной. Ваша борьба тоже была актом отчаянной храбрости.

Тем, кто борется сейчас – тем, кто зажат между приступами боли и короткими передышками, кто просыпается с мыслью «снова» и засыпает с вопросом «надолго ли?». Чей главный подвиг – просто дожить до заката. Чья сила не в победе, а в том, чтобы каждый раз находить в себе причины сделать еще один шаг, даже без веры в финиш.

И тем, кто был рядом – беспомощным, растерянным, совершавшим ошибки, горевшим от сочувствия и выгоравшим от бессилия. Чьи руки иногда не знали, как помочь, но продолжали молча подавать стакан воды. Чье молчаливое присутствие на краю пропасти другого человека было самым честным подвигом из всех возможных.

Эта книга – не о свете в конце тоннеля. Она о трещине в потолке, о пыли в луче света и о хрупком перемирии, которое иногда и есть единственно возможная победа.

Глава первая

Холод. Вечный, пронизывающий до костей, несмотря на плед, который медсестра, эта вечно улыбающаяся эльфийка из другого мира, услужливо накинула мне на колени. Не плед, а издевательство какое-то, кусок синтетической ваты, пропускающий ледяное дыхание кондиционера прямо в кости. Кондиционер гудит, как умирающий шершень, пытаясь заглушить звуки этого места. Звуки ада в миниатюре.

Пластиковое кресло неудобное, вдавливается в копчик. Я вжалась в него, стараясь стать меньше, невидимкой. Рука на подлокотнике, ладонью вверх. Жгут. Туго. Кожа натянута, синюшная прожилка выделяется под ней, как дорога на карте в никуда. Я смотрю на нее, отрешенно. Вот он, мой главный транспорт сегодня. В Караганду под названием «Второй цикл, день первый». Рецидивный, блядь, тур.

Рядом – другие пассажиры этого странного поезда. Мужик лет шестидесяти, в кепке, уснул, рот открыт, храпит тихо. Его рука судорожно сжимает подлокотник даже во сне. Бабулька напротив, с лицом, как высохшее яблоко, методично перебирает четки, губы шевелятся беззвучно. Ее взгляд пустой, устремлен куда-то в стену, сквозь нее. Молодая девчонка, лет двадцати пяти, не больше, с яркой повязкой на голове (парик? свои волосы уже отвалились?), уткнулась в телефон. Смайлики прыгают на экране. Кому она пишет? «Привет, я в самом странном месте на земле, как дела?» Блядь.

Медсестра, та самая эльфийка с сияющими глазами, подкатывает капельницу. Иголка – холодная, острая точка на коже. Потом – жжение по вене. Знакомое. Предательское. «Ну вот и поехали, Алина Иванова», – весело бубнит она, приклеивая пластырь. Ее голос звучит как скрежет по стеклу. Хочется заорать: «Заткнись! Просто втыкай свое дерьмо и отвали!» Но сил орать нет. Только глоток воздуха, резкий, через рот. Металл. На языке, в горле. Проклятый металлический привкус. Он всегда здесь, с первой капли. Предвестник всего остального кошмара.

Первые минуты еще терпимо. Просто холод по вене, металл во рту, гул кондиционера. Потом начинается. Сначала – волна тошноты. Не просто «ой, подташнивает». Нет. Это как тебя берут за желудок огромной, грязной рукой и выворачивают наизнанку. Медленно, методично. Слюна предательски наполняет рот, горькая. Я сглатываю судорожно, глаза зажмуриваю. Не сейчас. Только не сейчас. Не при всех. Держись, тварь.

Но тело – предатель. Оно уже не мое. Оно – поле боя, залитое едким раствором. Слабость накатывает внезапно, как кирпич по голове. Веки тяжелеют, руки – ватные. Даже пальцем пошевелить – подвиг. А в голове – туман. Густой, серый, вязкий. Мысли еле ползают, как сонные мухи, цепляясь за обрывки. «Марк… дома… ждет? Или спит?» «Родители… позвонят сегодня? Наверняка. Спросят, как «процедуры»…» Слово «процедуры» в кавычках вспыхивает в мозгу ядовито-зеленым. Какие, нахуй, процедуры? Это медленное расставание с самой собой. По кусочкам.

Открываю глаза. Бабулька все так же перебирает четки. Мужик храпит. Девчонка улыбается своему телефону. Никто не смотрит на меня. Каждый в своем личном аду. Мы как лягушонки в банке, которых медленно варят. Только у нас нет сил даже пискнуть.

Время здесь течет по-другому. Минуты растягиваются в часы. Каждая капля раствора, падающая в капельницу, – удар молотка по наковальне, на которой расплющивают мою жизнь. Бам, бам, бам… Вот оно – «спасение». Вот она – «ремиссия», за которую держалась три года. Как дура. Мечтала. О ребенке. Хоть приемном. Хоть кусочке нормальной жизни. А теперь? Теперь этот рецидив, эта ебучая болезнь, выжгла последнюю надежду дотла. И оставила вот это: пластиковое кресло, жгут на руке, металл во рту и тошноту, подползающую к горлу.

Снова волна. Сильнее. Горло сжимает спазм. Я хватаюсь за пакет, предусмотрительно лежащий на соседнем кресле. Глубокий вдох. Выдох. Еще. Не сейчас. Держись. Держись, сука.

Медсестра проходит мимо, бросает беглый взгляд.

– Тошнит? – спрашивает, как будто «Как погодка?».

Киваю, не открывая глаз. Говорить нельзя. Слово – и рвота станет неизбежной.

– Скоро кончится капельница, – говорит она, и ее голос звучит где-то за тридевять земель. Скоро. Какое мне, блять, дело до «скоро»? Сейчас мне плохо. Сейчас я растворяюсь по кусочкам, и весь мир – этот гудящий кондиционер, эти запахи больницы (антисептик, еда из буфета, старость, затхлое амбре больного тела, сотен тел), эти чужие стоны в тишине – он равнодушен. Совершенно.

Наконец, эльфийка отсоединяет пустую бутыль. Игла выходит из вены. Кровь – темная, вялая капля. Пластырь.

– Посидите немного, прежде чем идти.

Посидеть? Сейчас? Когда весь мир качается, как лодка в шторм, а желудок вот-вот вырвется наружу?

Поднимаюсь. Ноги – не мои. Ватные, предательские. Делаю шаг. Еще. Темнеет в глазах. Хватаюсь за стену. Эльфийка бросает встревоженный взгляд.

– Вам помочь?

Качаю головой. Нет. Ни за что. Сама. Доползу.

Коридор. Длинный, бесконечный, тускло освещенный энергосберегающими лампами. Каждая ступенька – пытка. Тошнота бьет новой волной. Я прижимаю руку ко рту, бегу – вернее, ковыляю – к туалету. Еле успеваю. Рвота – желчь, вода, этот проклятый металл. Судорожно, болезненно. Слезы текут сами, от бессилия, от унижения. Упираюсь лбом в холодную плитку стены. Дышу. Воняет хлоркой и рвотой. Идеальный финал.

Выхожу. Лицо в зеркале – незнакомое. Серое. Глаза – огромные, пустые, с темными кругами. Волосы под платком – я знаю, они уже редеют. Потихоньку. Очередная потеря. Кто эта тварь? Где я?

Такси. Марк заказал. Сижу на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу. Улицы Москвы плывут мимо – серые, мокрые, ноябрьские. Слякоть. Люди. Куда-то спешат. Живут. Им не хуево. У них, наверное, тоже трудности. «Сейчас у всех трудности», – всплывает в памяти чей-то идиотский голос. Да ну? Вот щас прям всем так тошнит, что света белого не видно? Всем вены жгет едким раствором? Всем выворачивает кишки? Идиоты. Все идиоты.

Подъезд. Лифт. Пятый этаж. Ключ дрожит в руках. Открываю.

Квартира. Наше тихое убежище. Духота. Запах вчерашней еды и пыли. Беспорядок – кружка на столе, разбросанные вещи Марка. Темно. Шторы задернуты. Как в бункере.

– Аля? – голос из спальни. Марк. Выглядывает. Лицо бледное, глаза усталые. Он пытается улыбнуться. Получается кривая гримаса. – Как ты?

Как я? Хочется заорать. Завыть. Плюнуть ему в лицо этим вопросом. Как я, блять?! Как думаешь?!

Но сил нет. Ни на крик, ни на слезы. Только шатаюсь к дивану, падаю на него лицом в подушку. Тяжело. Все тело ноет, каждая клетка отравлена.

– Хочешь чаю? – слышу его голос где-то сверху.

Качаю головой лицом в подушку. Не хочу. Ни чаю. Ни разговоров. Ничего. Только чтобы это прекратилось. Чтобы боль – и тут, внутри, и там, в душе, эта черная, липкая, всепоглощающая усталость – отпустила хоть на минуту.

– Я рядом, солнышко, – шепчет он, кладет руку мне на спину.

Его рука теплая. А я – ледяная изнутри. Его слова – как укол. Какое, нахуй, «солнышко»? Какое?

Отползаю глубже в подушку. В темноту. В свое личное пространство, где нет места его теплу, его надеждам. Только холод. Металл во рту. И тихий, неумолимый шепот в голове: «Больше нет сил…»

Глава вторая

Кабинет. Не онкология. Здесь пахнет по-другому. Не хлоркой и страхом, а пылью, старыми книгами и… спокойствием? Нет, не спокойствием. Затишьем перед бурей. Меня передернуло. Слишком тихо. Слишком чисто. Слишком много зелени – какие-то пыльные фикусы в углах, будто декорации к спектаклю под названием «У нас тут всё хорошо».

Доктор Семенов. Не онколог. Психотерапевт. Марк настоял.

– Просто сходи, Аля. Поговори. Ты же сама видишь…

Вижу. Вижу, как он смотрит на меня – как на бомбу с тикающим механизмом, которую он боится, но обязан обезвредить. Или как на дурочку, которой просто «надо взять себя в руки». Наверное, второе.

Семенов – не старый, не молодой. Седеющие виски, умные, слишком внимательные глаза за очками. Смотрит не на мою карту, а на меня. Прямо в душу. Мерзко. Хочется спрятаться.

– Алина, расскажите, что вас привело ко мне? – голос мягкий, бархатистый. Профессионально-сочувствующий.