Альбина Емцева – Реставрация душ Агафья (страница 8)
– Генерал, я не карта и не компас, – мягко, но твёрдо сказала Агафья. – Я вижу то, что мне показывают. И не всегда это поддаётся простому толкованию.
– Но показывают-то что-то? – настаивал Мещерский.
Агафья на мгновение заколебалась. Несколько дней назад к ней действительно приходило странное, мутное видение. Оно было слишком обрывочным, непонятным.
– Бывают образы, – осторожно начала она. – Смутные. Горные хребты, незнакомые… Много мужчин, покрытых сажей и пылью. Они бьют по камням, что-то ищут в земле. Грохот, пыль… И чувство… тяжёлое, будто сама земля стонет под их руками.
Она умолкла, не желая делиться больше. Видение было неприятным, тревожным, лишённым того света, что она обычно чувствовала.
Волынский и Мещерский переглянулись.
– Горные хребты… Сажа… Руда… – задумчиво проговорил Волынский. – Какие горы Агафья Семёновна?
Агафья только пожала плечами и промолчала. Она не знала этих гор и местность для нее была незнакомой.
Она видела что-то смутное, но оттого ещё страшнее. Горные хребты, незнакомые и чужие, встают в её сознании стенами из серого камня. Воздух густ от пыли, он щекочет гортань и застилает глаза, превращая день в вечные сумерки. Много мужчин, их тела покрыты чёрной сажей и бледно-серой каменной пылью, так что они кажутся не людьми, а тенями, порождёнными самой горой.
Они бьют по камням глухой, ритмичный стук железом о камень, бесконечный и унылый. Другие копаются в земле, что-то ищут, их спины согнуты в вечном поклоне незримому хозяину. Грохот, пыль, лязг… И то самое чувство тяжёлое, давящее. Будто сама земля стонет под их руками. Нет, не стонет скрежещет. Стиснув каменные челюсти, она терпит эту боль, и терпение её подходит к концу.
И вот он, миг.
Сначала тишина. Не настоящая, а какая-то вязкая, гулкая, будто гору перехватило под ложечкой. Резкий, сухой щелчок, словно лопнула исполинская кость. Потом другой.
Мужчины замирают, поднимают головы. Их глаза, белые в масках грязи, смотрят в потолок штольни, которую они сами и выгрызли. И тогда земля вздохнула.
Не грохот, а сначала глухой, всепоглощающий ВЗДОХ. Свод над их головами просто шевельнулся, как живое существо, и рухнул. Не камни падали, а падала сама гора, сама твердь. Оглушительный рёв, в тысячу раз громче любого взрыва, поглотил крики, короткие, оборванные, даже не успевшие стать ужасом. Гигантские глыбы, весом в десятки пудов, мягко, как пух, придавили тела, смешали кости и камень в одну кровавую пыль.
Пыль встала стеной, клубящаяся, серая саваном накрывшая всё. В ней мелькали обломки деревянных крепей, словно щепки. И потом… тишина. Глубокая, абсолютная, гордая тишина. Тихое урчание оседающих камней. Земля успокоилась. Она проглотила непрошеных гостей, залечила свою рану их плотью и кровью.
И в этой новой, могильной тишине Агафья чувствует не просто гибель. Она чувствует возмездие. Тяжёлое, древнее, как сами эти скалы. Земля не просто стонала она предупреждала. А они не услышали. И теперь их души, вместе с камнями, навсегда остались там, в темноте, под вечной тяжестью той самой горы, что они так дерзко пытались разгрызть.
Возвращаясь домой в карете, Агафья смотрела в окно на мелькающие огни Москвы. Это новое требование «Стражей» искать источники силы для империи пугало её. Её дар всегда был о людях, об их боли и радости. Теперь же его хотели превратить в инструмент для добычи ресурсов, для усиления власти. И это видение с горами и погибшими людьми… Оно не сулило ничего доброго.
Она решила пока не говорить об этом Иллариону, чтобы не омрачать их покой. Их жизнь и так была полна и без того.
Следующие два года пролетели в привычном, насыщенном ритме. Леон подрастал, становясь маленькой копией отца. Наташа росла, превращаясь в ладную, умную девчушку с тихим, добрым нравом. Вечера с Мироном и его семьёй продолжались, наполняя большой дом смехом близняшек и тёплыми разговорами.
Любовь Агафьи и Иллариона, пройдя через испытания, не угасла, а превратилась во что-то более прочное и глубокое. Это была не страсть первых лет, а тихая, уверенная сила. Они были двумя столпами, на которых держалась вся их маленькая вселенная в стенах этого дома.
Иногда по ночам, когда все спали, они разговаривали, стоя у окна в своей спальне, глядя на тёмный сад.
– Боишься? – как-то спросила его Агафья, имея в виду «Стражей» и новые требования.
– За тебя – всегда, – ответил он, обнимая её. – За детей. Но теперь я знаю, за что борюсь. Раньше я охранял приказ. Теперь охраняю тебя и наш семью. Это совсем другое дело.
Они не знали, что те смутные образы гор и руды, что видела Агафья, это лишь первые отголоски грядущих бурь, которые затронут не только их семью, но и многих других семей. Но пока их крепость стояла прочно, а в сердце Агафьи, рядом с любовью к семье, тихо тлел уголёк тревоги за её неясное и пугающее видение.
Глава 5: Родные просторы и тревожные тени
Весна 1886 года-, Звенигород
Апрель 1886 года ворвался шумным половодьем, заливая солнечным светом просторные комнаты большого дома на окраине. Воздух, напоенный запахом влажной земли и распускающихся почек, врывался в открытые форточки, словно пытаясь смыть последние следы былой затворнической жизни этого места. И словно в унисон пробуждающейся природе, в спальне на втором этаже, под аккомпанемент первой весенней грозы, рождалась новая жизнь.
На сей раз роды прошли на удивление быстро и легко. Когда акушерка, улыбаясь, подала Иллариону туго запелёнатый, энергично протестующий свёрток, он, могучий казак, чьи руки привыкли сжимать ружьё и саблю, взял сына с неожиданной бережностью.
«Крепкий, – произнёс он, внимательно вглядываясь в сморщенное личико. – Здоровый. И взгляд у него… пытливый… учёным, что ли, будет».
«Учёным? – слабо улыбнулась Агафья, счастливая и уставшая, смотря на них с кровати. А почему учёным?»
«Потому что имя ему Николай, – твёрдо объявил Илларион. – В честь государя. Пусть умом и трудолюбием служит России. Не штыком, а головой. Леон у нас воин растёт, а Коля пусть будет мудрецом».
Так в их семье появился Коля. И прозвище «мудрец», данное отцом, пристало к нему с самых пелёнок. Если шестилетний Леон, серьёзный и сосредоточенный, пропадал в сарае с отцом, постигая азы столярного дела и пытаясь вырезать свою первую деревянную саблю, то едва начавший ползать Коля устремлялся в мастерскую деда. Он мог подолгу сидеть на полу, уставившись на то, как Семён Васильевич, несмотря на возраст, уверенной рукой растирает на стеклянной плите кусочки лазурита в драгоценную синеву. Его детский лепет, едва он начал говорить, состоял из бесконечных вопросов: «Деда, а это что? А почему синяя? А кто на доске будет? Зачем ему борода?»
Дом и впрямь наполнился разноголосицей детских звуков от громкого топота Леона, изображающего казака-пластуна, до тихого бормотания Коли, разглядывающего узоры на ковре в гостиной. Их жизнь обрела свой, выстраданный и драгоценный ритм. По утрам Илларион, надев добротный армейский полушубок, подаренный тестем, уходил на обход своих владений теперь он охранял не «объект» по приказу, а свой дом, свою семью, свою крепость. Агафья управлялась с детьми и хозяйством, а потом удалялась в свою светлую мастерскую, пахнущую льняным маслом, воском и сушёным чабрецом.
Слава о её искусстве в кружеве разнеслась по Москве. Скромная мастерская стала негласным салоном, куда съезжались знатные дамы из Москвы. Их привлекала не только феноменальная тонкость работы, но и странная, умиротворяющая атмосфера, царившая вокруг самой мастерицы. К Агафье ехали не только за кружевами, но и за утешением.
Однажды к ней записалась молодая княгиня, Елизавета Петровна, хрупкая, с большими испуганными глазами дикого зверька. Она заказала воротник для предстоящего бала, но всё время теребила в руках платок и вздрагивала от каждого стука в дверь.
«Вам нездоровится, ваше сиятельство? – мягко спросила Агафья, раскладывая перед ней образцы изящных, воздушных узоров.
«Ах, нет, благодарю… просто нервы, – пролепетала та, избегая встретиться взглядом. – Муж… он очень строг. Бал на следующей неделе, а я… я всё время будто на экзамене. Боюсь ошибиться, сказать не то, опозорить его…»
Агафья медленно положила свою тёплую руку поверх её холодных, изящных пальцев.
«Страх плохой советчик. Он сковывает душу хуже цепей. Помолитесь Пресвятой Богородице, попросите ей заступничества и спокойствия духа. Она утолит тревоги ваши. А муж ваш… он вас любит, вот и беспокоится, желает, чтобы вы были самой блистательной. Посмотрите на него не как на судью, а как на спутника своего, который идёт с вами рядом по жизни».
Княгиня посмотрела на неё с удивлением, и слёзы брызнули из её глаз – не истеричные, а тихие, облегчающие.
«Спасибо вам… я… я попробую».
Другой раз в мастерскую ворвалась, словно шквальный ветер, статная дама, жена известного фабриканта, Агриппина Семёновна. Она говорила громко и властно, заказывая кружево на весь будуар, но в её глазах, быстрых и беспокойных, Агафья увидела другую боль глухую, гложущую пустоту и одиночество.
«Муж день и ночь на своей фабрике, дети в пансионе в Швейцарии, – с вызовом говорила она, но Агафья чувствовала фальшь, прикрывающую отчаяние. – Одни стены глядят. Скука смертная. Вот хоть интерьер обновлю, порадую себя».