Альберто Васкес-Фигероа – Последний Туарег (страница 32)

– Этот чертов ублюдок не знал, что мы в Кидале, что мы его ищем, и уж тем более, что мы решили искупаться, – спокойно ответил его бывший начальник. – Так что перестань жаловаться и начни думать, что делать дальше, потому что этот город превратился в тюрьму, где нам отрежут головы.

– Но мы же обещали отомстить за наших товарищей, – с все большим отчаянием заметил Юсуф.

Омар аль-Кебир, сохраняя свою известную невозмутимость, взял спутника за руку и подтолкнул его сесть в тени группы деревьев, что было нормой поведения для тех, кто хотел спокойно поговорить в это время суток и в подобных широтах.

– Слушай меня внимательно! – сказал он, когда оба устроились. – Мы есть то, что мы есть, и к этому времени должны были научиться принимать это. Потому что, если бы мы хотели «отомстить за наших товарищей», тебе пришлось бы убить меня за то, что я прикончил Туфейли, так же как мне пришлось бы убить тебя за смерть Ахмеда. Это правда или нет?

– Это были экстремальные ситуации: нам нужна была вода, чтобы выжить.

– Вода часто служит хорошим оправданием почти для всего, но только не в этом случае. Мне бы очень хотелось выпотрошить этого грязного пилота, не только за наших товарищей, но и за то, что он нас высмеял. Но я достаточно профессионален, чтобы понимать, что месть иногда становится кратчайшим путем к катастрофе… – он ненадолго отвлекся, поглаживая спину осла, который наконец подошел ближе, и добавил: – А так как мы уже и так слишком близки к катастрофе, чтобы выбирать короткие пути, лучшее, что мы можем сделать, – это найти того толстяка, который играет в шахматы, и посмотреть, чем он может нам помочь.

Обратный путь с обильным запасом воды и провизии, отдыхая днем и продвигаясь ночью, с четким пониманием местоположения Кидаля, стал почти приятной прогулкой. Во время нее Гацел посвящал самые жаркие часы поиску тени, чтобы посидеть и обдумать произошедшее и то, что могло бы случиться в ближайшие месяцы.

Сад аль-Мани был погребен под океаном песка, что означало, что теперь на одного врага истинного ислама, проповедующего мир, равенство и справедливость, стало меньше. Однако его смерть была лишь песчинкой в пустыне, учитывая, что враги истинного ислама размножались слишком быстро.

Не удивило его признание канадца о том, что влиятельный владелец множества натроновых шахт, Мулей Массури, был его сообщником – это подозревал Суилем Балада давно. Однако он был поражен, когда речь зашла о марабите Сонго Бабангаси, которого до сих пор он считал примером «добродетели, согласия и умеренности».

Наблюдая, как вечер опускается на море дюн, постоянно меняющее цвет, он вспомнил, что последователям Старца Горы разрешалось лгать, обманывать и даже отрицать веру в ислам, если это помогало достигать их целей. И, раздумывая об этом, он не мог не задаться вопросом: не лучше ли было бы столкнуться с жестокими фанатиками вроде Сад аль-Мани, чем с коварными обманщиками, похожими на Бабангаси.

С первыми он научился справляться с помощью оружия и вскоре решил, что это будет лучший способ справиться со вторыми. Со змеями надо поступать как со змеями: убивать их, ведь они никогда не перестанут быть змеями.

Тем не менее, прибыв в Кидаль и сообщив всегда уравновешенному Суилему Балада о своем намерении устранить имама, он столкнулся с его решительным несогласием.

– Убийство Сада аль-Мани должно было стать для тебя сокрушительным опытом, поэтому тебе нужно успокоиться… – он посмотрел ему в глаза, словно отказываясь верить, что «человек Божий», которого он всегда уважал, мог быть причастен к исламской джихадистской группировке. – Ты уверен, что он сказал, что Бабангаси был одним из них? Мне трудно в это поверить!

– И мне… – с явной грустью ответил туарег. – Я несколько раз беседовал с ним на свадьбе, и, на мой взгляд, он излучал добродетель… – он сделал едва заметную паузу, прежде чем завершить: – Хотя признаю, обмануть такого, как я, большого труда не составляет.

– Не старайся выглядеть глупее, чем ты есть, иначе тебе предстоит титаническая работа… – уточнил другой, не удержавшись от ехидной улыбки. – Но предупреждаю тебя: если ты говорил с Бабангаси несколько раз, то я общался с ним два-три раза в неделю в течение многих лет и никогда не думал, что он притворяется, когда говорил «о своей неизбежной обязанности усмирять овец, превратившихся в волков».

– Поэтому я считаю, что его нужно устранить в первую очередь, – туарег был уверен в своей аргументации, продолжая настаивать. – У него нет семьи или других привязанностей в Кидале, то есть, как только что-то случится с Бачаром, Шалимом или, особенно, с Мулеем Массури, он исчезнет, заподозрив, что Сад аль-Мани их выдал.

Этот аргумент Суилему Балада пришлось принять, хотя на его согласии сказалось чувство обиды от того, что его обманул человек, которого он действительно ценил и которому всегда доверял.

Добрый и услужливый имам часто приходил утешить Галию Мендалу в самые тяжелые моменты, проявляя такую доброту, человечность и теплоту, что ей удавалось обрести мир с собой, смиренно принимая тяжкую ношу, посланную Господом.

Иногда он оставался ночевать в гостевой комнате, но перед сном они садились во дворе, обсуждая события дня и сожалея о ходе мира, где одна его половина, казалось, двигалась с безумной скоростью, в то время как другая застряла или даже откатывалась назад.

– В прошлом месяце я был в лагере беженцев, когда мне позвонил друг, чтобы сказать, что он находится на Гран-при Монако, – однажды поделился с ней Бабангаси. – Мне показалось невероятным, что в тот момент, как он слышит рев моторов в Монте-Карло, я слушаю стоны девочки, умирающей от голода за тысячи километров отсюда… – имам сделал резкую паузу, сжав кулак, и добавил: – Эта несправедливость должна закончиться! Наша обязанность – строить лучшее и более справедливое будущее.

Теперь писец был вынужден признать, что если за этими благородными мыслями, спокойным обликом и твердостью убеждений скрывался хитрый лицемер, подстрекающий террористов к резне, то он заслуживает примерного наказания.

Незабываемый свадебный праздник закончился, молодожены отправились в медовый месяц, гости разъехались по домам, а перемирие завершилось. В любой момент новый заминированный автомобиль мог взорваться в каком угодно месте города.

– Хорошо… – прошептал он, боясь, что жена услышит. – Мы покончим с этим обманщиком, но я не хочу, чтобы Галия узнала, каким подлецом был тот, кто её утешал. Ей будет стыдно, и она будет права, – казалось, писец подавлял в себе гнев и разочарование от того, что его так долго обманывали. Однако вскоре он смирился и, подняв руку, добавил: – Я согласен, только если это сделаю я.

Гацел Мугтар сразу же возразил.

–Я уверен, что ты мог бы это сделать, но я никогда бы не справился с твоей работой, потому что мне бы и в голову не пришло, что свадьба – это идеальный предлог для того, чтобы египетский дантист осмотрел канадского террориста посреди пустыни.

–Тебе бы это не пришло в голову, потому что никому бы не пришло в голову поручить тебе написать приглашения, – спокойно ответил его собеседник. – Когда что-то начинает пахнуть подозрительно, первым делом нужно не выяснять, «чем именно пахнет», а понять, «откуда идет этот запах», потому что это дает три подтверждения: зрение, осязание и обоняние. Я родился в Кидале, всегда жил в Кидале, знаю здесь всех, чувствую, когда что-то выходит за рамки норм Кидала. А так как тот, кто поручил мне написать приглашения, был Мулей Массури, которому я никогда не доверял, мне это сразу показалось подозрительным. – Он громко фыркнул, как будто изрек неоспоримую истину. – Согласно самым строгим социальным правилам, союз двух самых могущественных семей региона не организуют за одну ночь, если только невеста не беременна. Но, насколько мне известно, она не была беременна, так что мне оставалось только связать все ниточки воедино.

–У меня бы не было никаких ниточек, которые нужно связывать, потому что я мало что знаю об этом городе, его людях, их обычаях или идеологиях, – заметил туарег. – То есть, ролями мы точно не поменяемся: твоя задача – предоставлять информацию, а моя – убивать. К тому же тебе надо заботиться о двух жизнях – своей и жизни Галии.

–И всё же я считаю, что тебе стоит держаться в стороне, потому что ты представляешь эттебель, а многим его членам не понравится, если ты убьёшь «человека Божьего», основываясь только на признании умирающего террориста.

–Правду говорят, когда умирают.

–Или не говорят! – возразил писец, в голосе которого всё отчётливее звучала тревога из-за возможных последствий этого непростого дела. – Одно дело – ликвидировать Сада аль-Мани, что вызовет всеобщее одобрение, и совсем другое – убить уважаемого морабита, которого многие считают святым. Нам нужно найти способ, чтобы не оскорбить наших людей и не рисковать их расколом.

19

Ему нравились чистокровные верблюды: высокие, стройные, с длинными ногами, которые позволяли им бегать, как газели, и блестящими горбами, полными плотного жира, который служил большим запасом энергии для долгих путешествий.

Кафир Тарак, родившийся и выросший среди этих животных, так как его отец был верблюдоводом, обожал таких зверей. Однако было известно, что он редко их покупал.