Альберт Санчес Пиньоль – Побежденный. Барселона, 1714 (страница 30)
Историки обычно ограничиваются описанием военных действий государственных армий. Но в том 1708 году война уже захлестнула Каталонию и тысячи каталонцев вступили в сражение, не будучи солдатами регулярных войск. Можно было бы называть такого бойца «доброволец», «партизан» или «горский стрелок», но мы говорили «микелет». И тут мне надо кое-что пояснить, иначе невозможно будет понять это явление.
Само слово «микелет» – это просто транскрипция каталанского слова, которое, скорее всего, восходит к имени святого Мигеля (по-каталански – Микеля). В день памяти этого святого землевладельцы нанимали работников на период жатвы. Жнецы, которым не удавалось заключить контракт, пытались найти еще какую-нибудь работу – например, шли служить в испанскую или французскую армию. Если, положим, французы затевали потасовку со своими протестантами на юге, вербовщики спешили рекрутировать каталонцев. Микелеты на дух не переносили обувь и униформу армии, в которой служили, и даже часто использовали свое собственное оружие. Командование французской и испанской армий считало их недисциплинированными горцами, полудикарями, столь же непредсказуемыми, сколь эгоистичными, но при этом воздавало должное их бойцовским качествам. Им не было равных в пешем бою, они отлично стреляли и вели партизанскую войну, умели рисковать, ведя борьбу на передовой и уничтожая вражеские части.
Беда заключалась в том, что некоторым из них слишком приходилась по вкусу такая жизнь, когда можно грабить и убивать и к тому же получать за это деньги. Тогда по окончании одного контракта они отправлялись бродить по горам и дорогам в ожидании следующего и тем временем перебивались налетами и грабежами. Жители Каталонии, по крайней мере городское ее население, их на дух не переносили, потому что считали микелетов преступниками.
В 1708 году войска Бурбонов впервые вступили на каталонскую землю. Как того и следовало ожидать, микелеты стали нападать на французов. До тех пор эта война их совершенно не волновала, но, увидев, какая опасность грозит их стране, они начали сражаться с захватчиками. Хотя формально эти отряды подчинялись командованию Альянса, на самом деле они действовали независимо от него. Как бы то ни было, они не носили форму, а потому бурбонские войска не считали нужным обращаться с ними как с настоящими солдатами вражеской армии, и эта война ознаменовалась невероятными проявлениями жестокости.
Обычно взятых в плен микелетов вешали на первом попавшемся дереве. Да и сами они платили противникам той же монетой. Пленным солдатам – как французам, так и испанцам – подпаливали ноги и заставляли их плясать, словно медведей на ярмарке, а уж потом убивали. Иногда микелеты заставляли пленных подняться на площадку у края обрыва, которую было видно с вражеских позиций, и, когда все было готово, трубили в рог, чтобы привлечь внимание бурбонских солдат. Потом выстраивали пленных в цепочку и связывали их одного за другим за щиколотки очень длинной веревкой. А потом сталкивали в пропасть первого несчастного, затем второго и третьего… пока под тяжестью висящих в пустоте тел не падала вся цепочка. Мне пришлось как-то лицезреть эту дикую сцену. Целый десяток или дюжина солдат со скрученными за спиной руками были связаны за щиколотки одной веревкой. Чем больше солдат оказывалось в пропасти, тем труднее было стоявшим на площадке удержаться на ней. Господи, как они визжали! А какое это было зрелище, когда у тебя на глазах эти четки с бусинками белых мундиров неумолимо скользили в пропасть. Смею вас заверить, что картина была не из веселых.
Я хочу рассказать вам один случай, который наглядно демонстрирует, что за народ были эти микелеты. И к несчастью, на этот раз мне пришлось на собственной шкуре испытать их нравы.
Как раз в это время около восьмидесяти микелетов совершили вылазку в городок под названием Бесейте недалеко от каталонской границы. Им очень нравились подобные маневры: сначала они уничтожали небольшие подразделения бурбонской армии, а потом проводили несколько дней в освобожденных городках или поселках; таким образом им удавалось немного пожить с удобствами, которых в лесах они были лишены. Однако на сей раз судьба сыграла с ними злую шутку: мой конвой, двигавшийся в сторону Тортосы, оказался недалеко от Бесейте. Двое или трое испанских солдат, до смерти перепуганных, которые чудом унесли ноги из городка, захваченного микелетами, наткнулись на нашу колонну и рассказали о случившемся.
В тот день испанцы застали микелетов в Бесейте врасплох. Те все еще праздновали на площади городка свою небольшую победу и уже порядком напились, когда два кавалерийских эскадрона испанцев обрушились на них как снег на голову. Микелеты пустились наутек, оставив за собой около тридцати убитых и одного пленного.
Когда схватка закончилась, наша колонна вошла в городок, и, смею вас заверить, зрелище, открывшееся нашим глазам, было не из приятных. На одном углу были свалены грудой трупы солдат, погибших во время атаки микелетов: их скрюченные трупы напоминали старые подковы. Тут и там на площади лежали убитые микелеты, не менее тридцати – одни погибли под копытами лошадей, другие от удара сабли. День близился к закату, и наша колонна решила остаться на ночлег в Бесейте, а потому мы начали «устраиваться на постой», как говорили наши офицеры.
Солдаты вышибали двери ударами прикладов и вытаскивали из домов на площадь мирных жителей. Хотя схватка уже прекратилась, крики и плач не стихали. Когда все горожане оказались на площади, офицеры в порядке старшинства начали выбирать для себя красавиц, чтобы те отвели их к себе в дом, где военные могли реализовать свое «право на постой». Иными словами, изнасиловать всех, девушек или замужних, перед самым носом их родственников.
Алькальд стоял на коленях, и какой-то капитан собирался перерезать ему горло. Несчастный клялся, что горожане всегда были верны Филиппу Пятому.
– Враки, – заявил кучер моей повозки.
– Откуда вам это известно? – спросил его я.
Вместо ответа он указал на пустую колокольню.
– Городки и поселки, в которых нет колоколов, стоят на стороне эрцгерцога, – пояснил кучер. – Они дарят их ему, чтобы отлить из металла пушки. – Тут он хитро мне подмигнул. – Эти-то наверняка колокола продали, на то они и каталонцы. Но, по большому счету, никакой разницы нет.
Какой-то капрал, услышав наш разговор, подошел поближе и обратился ко мне, не теряя время на любезности:
– Эй, послушайте. Вы говорите по-каталански? Нам нужен переводчик.
Я спустился с козел и подошел, следуя приказу, к единственному пленному. Это был командир небольшого отряда по фамилии Бальестер. Испанцы намеревались выудить у него как можно больше сведений, а уж потом повесить. Ему рассекли бровь, и все лицо его было залито кровью. Несмотря на это, открытый лоб этого человека отличался исключительной красотой, высоко поднятая голова говорила о презрении к боли. Веревки, крепко стягивающие его запястья, окрасились в темно-вишневый цвет. Его только что схватили, но кровь уже запеклась, словно он родился с венами старика.
Меня поразила его молодость. Этот человек командовал отрядом партизан и при этом был, наверное, не старше меня, всего каких-нибудь шестнадцать или семнадцать лет. Каким же характером должен был он обладать, чтобы ему все подчинялись. Черты его отличались благородством, но на лице лежала печать грусти – в подобных обстоятельствах удивляться этому не приходилось. Однако мне показалось, что даже в самые лучшие дни своей жизни этот человек оставался замкнутым и печальным. Какой взгляд был у Бальестера? В нем была сила волны, которая накатывается на скалы; ты мог быть уверен, что рано или поздно она тебя настигнет. Наши миры разделяла такая пропасть, что неизбежность разговора с ним вызывала у меня неловкость.
Я задал ему вопросы, интересовавшие его врагов, но мои слова произвели на него не большее впечатление, чем шорох травы, когда ее ест кролик. Он только опустил голову, чтобы сплюнуть сгусток крови, и сказал:
– Я умру, вот и все.
Он даже не жалел о том, что оставит этот мир, словно его смерть была уделом мученика, а не обычным концом вольного стрелка. Людям свойственно сочувствовать пленникам, а не их тюремщикам, и, несмотря на то что судьба Бальестера меня ничуть не волновала, я сказал ему:
– Веди себя разумно. Если ты пообещаешь им рассказать обо всем, тебе сохранят жизнь. Но расскажи им что-нибудь такое, что они не смогут проверить сразу. А тем временем всякое может случиться. Кто знает? Может, будет заключен мир.
Этот живой клубок нервов поднял связанные руки к лицу и посмотрел мне прямо в глаза. Слова вырывались у него изо рта, цепляясь за зубы:
– Если бы у меня не были связаны руки, я бы выдрал тебе язык, паршивый бутифлер.
Тут я должен пояснить, что слово «бутифлер» – это самое страшное оскорбление для каталонцев. Так называли сторонников Филиппа Пятого, Кастилии и династии Бурбонов – иными словами, предателей родины. Мне кажется, что их стали называть так, потому что подавляющее большинство сторонников Австрияка принадлежали к низшим слоям общества, а те немногие каталонцы, которые поддерживали Бурбончика, обычно были аристократами или занимали высшие посты в церковной иерархии. Богачи склонны к полноте, а потому их тучные тела, туго обтянутые дорогими тканями, напоминают колбасы и сардельки[54]. Впрочем, какое имеет значение, откуда взялось это слово? Просто этот самый Бальестер меня обложил, и я повел себя как человек, которому нанесли оскорбление: