Альберт Санчес Пиньоль – Холодная кожа (страница 4)
– Вы что, сошли с ума? Вы отдаете себе отчет в своих действиях? Вы саботируете выполнение международных договоренностей! Как вас зовут?
Человек взглянул на капитана:
– Кого?
– Вас! Я с вами разговариваю! Как ваше имя?
– Батис. Батис Кафф.
Капитан произнес, чеканя каждое слово:
– Я в последний раз спрашиваю вас, техник морской сигнализации Кафф: где метеоролог?
Человек отвел взгляд в сторону и после некоторой запинки сказал:
– На ваш вопрос невозможно ответить.
– Он сумасшедший, решительно сумасшедший.
Капитан встал и принялся ходить по комнате взад и вперед, как тигр в клетке. Не обращая внимания на хозяина, он перебирал вещи с видом сыщика. Когда он зашел за перегородку, я приметил на полу у кровати книгу. Она была придавлена камнем. Я полистал ее и сказал, чтобы сменить тему разговора:
– Мне знакомо это произведение доктора Фрэзера, хотя окончательного мнения так и не сложилось. Не знаю, как оценить «Золотую ветвь»: как чудо человеческого гения или как великолепную пустышку.
– Эта книга не моя, и я ее не читал.
Какая странная логика. Он произнес это так, словно между этими двумя фактами непременно должна была существовать связь. Как бы то ни было, за высказыванием больше ничего не последовало. Мне не удалось его разговорить. Он смотрел на меня с видом сонного привидения, и даже его руки, лежавшие на коленях, не сдвинулись с места.
– Оставьте его в покое! – вмешался капитан, потеряв к нему всякий интерес. – Этот субъект не читал даже устава своей службы. Он мне действует на нервы.
Нам не оставалось ничего другого, как вернуться в дом метеоролога. На полпути капитан вдруг остановился и взял меня за рукав:
– Ближайшая к острову земля – это остров Буве, на который претендуют норвежцы; он находится в шестистах морских милях к юго-западу отсюда. – Он помолчал, на мгновение задумавшись, потом продолжил: – Вы уверены, что хотите здесь остаться? Мне это место не нравится. Клочок земли, затерянный в океане, куда редко заходят корабли, – на той же широте, что пустыни Патагонии. Я смогу доказать любой административной комиссии, что ваше место службы не располагало даже минимальными условиями для жизни. Никто вас ни в чем не обвинит. Даю вам честное слово.
Мне следовало уехать? Принимая во внимание все увиденное, – наверное, да. Но в подобных случаях человек порой следует доводам, скрытым от других людей. В тот момент мне не хотелось выглядеть смешным: не для того же я пересек полмира, чтобы, едва добравшись до цели своего путешествия, отправиться назад.
– Дом метеоролога вполне пригоден для жизни, провизии у меня на целый год, и я не вижу препятствий для выполнения своей работы. Что же до всего остального, то, скорее всего, мой предшественник погиб в результате какого-нибудь несчастного случая. А может быть, покончил с собой, кто знает. Не думаю, что человек, которого мы видели, имеет к этому какое-то отношение. Мне кажется, он представляет опасность лишь для себя самого. Его разум помутился от одиночества, а кроме того, он наверняка боится, что мы обвиним его в исчезновении моего предшественника. Его поведение объяснимо.
Я произнес эти слова и сам поразился тому, как блестяще мне удалось связать все концы. Однако при этом я не упомянул о двух вещах: о моих чувствах и предчувствиях. Капитан смотрел на меня глазами змеи, которая гипнотизирует свою жертву. Он слегка покачивался, переступая с ноги на ногу, заложив руки за спину.
– Не волнуйтесь за меня, – продолжал настаивать я.
– Вас привело сюда отчаяние, в этом нет сомнений, – заключил он.
Я с минуту поколебался и ответил ему:
– Кто знает.
На что он сказал:
– Разумеется, вам кто-то причинил боль, и потому вы здесь.
Он развел руками, как фокусник, демонстрирующий публике, что они пусты; это был жест игрока, который отказывается продолжать партию. Он как бы говорил мне: я сделал все, что мог.
Мы вернулись в бухту. Восемь моряков с нетерпением ждали приказа вновь подняться на борт. Они кожей чувствовали неладное и нервничали без всякой видимой причины. Сенегалец Coy ободряюще похлопал меня по плечу. У него была огромная лысина и необычайной белизны борода. Он подмигнул мне и сказал:
– Не обращай внимания на этих ребят. Они на борту недавно, а раньше жили на равнинах Шотландии. Кактус Юкатана знает больше морских историй и легенд, чем они. Посмотри, они даже не белые люди, у них красные лица. Всем давно известно, что эта раса живет, подчиняясь суевериям таверн. Ешь с аппетитом, работай не покладая рук, смотри почаще в зеркало, чтобы не забыть свое лицо, говори вслух сам с собой, чтобы не потерять дар речи, и занимай голову простыми задачами. И все будет хорошо. В самом деле, что такое один год жизни в сравнении с бесконечным терпением Господа?
Потом они сели в шлюпки и взялись за весла. В их взглядах, обращенных на меня, смешалось сострадание и изумление. Они смотрели на меня, как дети, которые впервые в жизни видят страуса, или как мирные граждане, взирающие на повозки с ранеными солдатами. Судно удалялось со скоростью телеги. Я смотрел на него не отрываясь, пока оно не превратилось в точку на горизонте. С его исчезновением пришло ощущение невосполнимой потери. Я почувствовал, как некое подобие железного кольца сжимает мой череп. Было ли это знаком мирской печали, нетерпения, какое испытывают приговоренные к смерти, или обыкновенного страха, я так и не понял.
Еще некоторое время я постоял на берегу. Бухту в форме четко очерченного полумесяца справа и слева окружали камни вулканического происхождения. У них были острые грани и верхушки, тут и там виднелись дыры, как в зрелом сыре; они казались значительно тяжелее и массивнее, чем были на самом деле. Песок напоминал золу, которая остается после курения благовоний, – он был серый и плотный. Маленькие круглые дырочки в нем указывали, где спрятались рачки. Ударяясь о камни, волны бессильно выплескивались на берег; тонкая пленка белой пены отмечала границу между морем и землей. Отливы оставили в песке несколько дюжин отполированных кусков дерева. Были среди них и корни давно умерших деревьев. Морские волны обработали древесину с тщательностью скульптора, сотворив произведения, поражавшие странной красотой. Небо тут и там было окрашено грустными тонами черненого серебра, местами даже темнее – цвета почерневших старых доспехов. Солнце напоминало маленький апельсин, подвешенный среди вечных облаков, которые нехотя пропускали его лучи. В этих широтах ему не суждено было оказаться в зените. Впрочем, нарисованной мной картине не следует верить. Такой ее увидел я. Обычно пейзаж, который видит перед собой человек, – отражение мира, который скрывается в его душе.
2
Бывают моменты, когда человек пытается заключить договор о будущем со своим прошлым. Он уединяется на скале вдали от чужих глаз в попытке установить связь между сражениями прошлого и кромешной тьмой будущего. В этом смысле я надеялся на то, что время, удаленность от всего мира и возможность задуматься о жизни сотворят чудо. Именно это желание, и только оно, привело меня на остров.
На протяжении остатка того утра, столь далекого от реальности, я распаковывал баулы, разбирал вещи, расставляя их по местам с тщательностью монаха какого-нибудь светского ордена. В самом деле, разве моя жизнь на острове была чем-либо иным, нежели опытом отшельничества? Бо́льшая часть книг уместилась на полках, которые достались мне в наследство от предшественника, о котором так и не удалось получить никаких сведений. Затем я принялся выгружать муку, банки консервов, тушенку, ампулы с обезболивающим средством, тысячи таблеток витамина С, столь необходимого для борьбы с цингой; инструменты для замеров, которые, к счастью, не повредились при перевозке, журналы для регистрации температуры, два ртутных барометра, три модулятора и аптечку с полным набором лекарств на все случаи жизни. Что касается всякого рода неожиданностей, то, пожалуй, стоит упомянуть о находках из баула 22-Е, где я хранил всевозможные письма и ходатайства.
По ним можно было судить об усилиях, затраченных различными общественными организациями и научными центрами.
Пользуясь моим пребыванием в столь суровых условиях, группа ученых из Киевского университета поручала мне провести опыт в области биологии. По каким-то причинам, суть которых мне не удалось уяснить, географическое положение острова создавало идеальные условия для размножения мелких грызунов. Мне предлагалось разводить карликовых длинношерстых кроликов сибирской породы, прекрасно приспособленных к этому климату. Если бы эксперимент удался, корабли, заходившие на остров, могли бы пополнять запасы свежего мяса. Для выполнения задачи я имел в своем распоряжении две книги с огромным количеством схем и рисунков, которые содержали руководство по уходу за длинношерстыми кроликами. У меня не было с собой ни клетки, ни кроликов – ни длинношерстых, ни короткошерстых. Однако я вспомнил, как усмехался судовой кок всякий раз, когда мы с капитаном выражали свое восхищение, попробовав приготовленное им рагу, которое значилось в меню под названием «Русский кролик под киевским соусом».
Берлинское географическое общество снабдило меня пятнадцатью банками с формалином. В соответствии с прилагаемыми инструкциями мне поручалось заполнить их «автохтонными насекомыми, представляющими большой интерес, но исключительно в том случае, если они будут принадлежать к видам