Альберт Санчес Пиньоль – Горе побежденному (страница 7)

Я вовсе не горел желанием оказаться на борту французского корабля, но иначе меня могли схватить бурбонские ищейки. Я подумал немного, а потом спросил:

– И что просит этот тип в обмен на свое молчание и мою поездку?

Кастельви снова протянул мне кошель и сказал:

– Сто дублонов. – Потом подмигнул мне и добавил: – Встретимся в Вене. А кто окажется там первым, выиграет чашку кофе на центральной площади города.

Так вот, если вы продолжите чтение этой книги, то увидите, что это пари оказалось весьма неудачным. В Неаполь на борту галеона! Если бы в ту минуту я знал, что́ меня ждет, даже семьдесят гренадеров не вытащили бы меня из полуразрушенной мастерской. Ха! Солнечная Италия! А потом имперская Вена! И пенсия в кармане счастливчика Марти Сувирии, который сможет на эти деньги бездельничать и задирать юбки грудастым германским девицам! Ха, и еще раз ха! И три ха-ха!

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд замечает в моем хохоте нотки сарказма, но все равно спрашивает, почему я так веселюсь, если собираюсь рассказать о чем-то весьма мрачном. Ответом на ее вопрос будут мои седины: я смеюсь, потому что прошло уже семьдесят лет, а время превращает страдания в сахар: самые ужасные воспоминания постепенно растворяются, и их легче проглотить. Но какого же я дал маху, когда решил подняться на борт этого сраного французского галеона… как же я облажался… И самым забавным, если можно так выразиться, в этой истории оказалось пари, которое мы заключили с Кастельви. Он смог добраться до Вены только в 1725 году! И выиграл пари: я оказался там гораздо позже.

Мой жизненный опыт позволил мне вывести правило, которое нигде не записано, но тем не менее выполняется совершенно неукоснительно: великая трагедия всегда сменяется жалким фарсом. Мое путешествие на «Пальмарине» превратилось, можно сказать, в мрачную, эксцентричную комедию, на протяжении которой на бедного Суви-Длиннонога беды сыпались, как удары хлыста на спину каторжника.

Прежде всего надо сказать, что я совершенно не переношу водную стихию. Да, согласен, трудно поверить, что искатель приключений, побывавший на всех континентах, может страдать гидрофобией. Наверное, меня кто-то сглазил. У меня не просто кружится голова – стоит мне только вступить на палубу корабля, как я заболеваю: все мое тело обмякает, словно тряпочное, а ноги становятся ватными. И так продолжается до конца путешествия. Я всегда ненавидел все, связанное с кораблями, этот мир снастей и мачт, которые трещат и скрипят без отдыха, не останавливаясь ни на миг. Но больше всего мне ненавистно море – эти дурацкие потоки соленой воды, от которой нет ровным счетом никакой пользы: ее нельзя пить, в ней нельзя стирать белье, а если ты решишь по ней пройтись, то утонешь и захлебнешься. Вот тебе загадка: что в этом мире всегда находится в движении, но не делает ничего? Ответ: моря и океаны. А вот и вторая: что – единственное на этом свете – превосходит своими размерами семь морей? Ответ: задница моей дорогой и ужасной Вальтрауд. Ха-ха-ха! А ты почему не смеешься? Тебе это не кажется забавным? А, ты говоришь, что уже слышала эту шутку? Жаль.

Матросы относились ко мне равнодушно и видели во мне просто беспомощного доходягу, обессиленного морской болезнью, с лицом зеленее лягушачьей кожи. Рвало меня очень часто, и, когда подступала тошнота, я вставал на колени у самого борта корабля и свешивал голову вниз. В этой позе я напоминал им кающегося грешника у исповедальни, и они стали называть меня «богомольцем Нептуна». По правде говоря, я не мог обижаться на их шутки; матросы никакого зла мне не причиняли. Пока я находился на борту «Пальмарина», если не считать морской болезни, у меня было два врага, и только два.

Первым, и самым жестоким, были воспоминания о недавних событиях, терзавшие мою душу: осада города, его падение, гибель любимых мною людей, ради которых в конечном счете мы и сражались. Когда очертания города исчезли за горизонтом, я понял, что, как бы далеко я ни уехал, мое горе всегда будет со мной. Страдания всегда путешествуют с нами. Мне казалось, что на месте сердца в моей груди поселилась крыса, которая царапалась, кусалась и вертела там своим хвостом. К тому же меня все время мучили мысли о доне Антонио. В какую тюрьму его отправили? Даже страшно было представить, каким пыткам его могли подвергнуть. Много лет спустя я узнал, что его заключили в темницу, стены которой лизали волны холодного Атлантического океана. Во время прилива вода понималась ему до пояса. Подумайте, сколько времени вы бы выдержали подобное заточение? Несколько недель? Или несколько месяцев? Дон Антонио терпел эти мучения долгие годы. Я, кажется, уже говорил это где-то раньше, но на всякий случай повторю еще: Бурбоны ничего не прощают и не забывают.

Моим вторым врагом был не кто иной, как капитан корабля. Даже если бы этого козла повесили дважды за все его подлости, этого было бы недостаточно. Все звали его «Капитан Бонбон», потому что, когда кто-нибудь просил его о помощи, напоминал о старом долге или чего-то требовал, он отшивал просителя уклончивыми и циничными словами:

– Bon, bon… Ça ira, ça ira. Хорошо, хорошо. Не беспокойтесь.

Первый же «bon bon» он мне выдал, как только мы отплыли от порта. Я никогда ничего не смыслил в килях и парусах, но сразу заметил, что «Пальмарин» направился на юг, следуя вдоль побережья. Но согласно всем картам мира Неаполь находится на востоке от Барселоны, а вовсе не на юге. Когда я выразил ему свои весьма законные сомнения, он пробормотал только одно:

– Bon, bon, – и пошел на другую палубу галеона.

Как вы можете себе представить, я не мог удовлетвориться простым «bon, bon» и снова пошел в наступление. На этот раз капитана окружали трое его подчиненных. Когда я опять стал жаловаться, все четверо расхохотались хором, и этот негодяй заявил:

– Да вы шутник! Мне очень жаль, но в Неаполь мы заходить не будем.

– Но ведь у нас был такой уговор!

– Это был вовсе не уговор, а просто обман.

И они захохотали еще громче.

Оказалось, что «Пальмарин» был из тех парусников, которые французы называют bateaux opportunistes. Чтобы распродать свои товары с наибольшей выгодой, они пользовались приемом столь же простым, сколь бесчеловечным: стремились первыми оказаться в порту страны, где только что кончилась война. Это и привело судно в Барселону. Оставшиеся в живых после осады были так измождены и голодны, что готовы были заплатить любую цену за крошку хлеба. А теперь, как я слишком поздно узнал, корабль направлялся в Америку.

В Америку! Когда мне об этом сообщили, у меня чуть сердце не остановилось. Само собой разумеется, я стал возмущаться, несмотря на свое изумление и тошноту. Я заплатил сотню дублонов, все свое состояние, а этот бездушный Бонбон собирался везти меня в Америку. Меня, человека, ненавидящего воду настолько, что даже на полную ванну с трудом мог смотреть без отвращения! Я заявил, что ни при каких условиях не могу на это согласиться. В ответ этот негодяй царственным жестом указал рукой в сторону моря, подобно Моисею, указывающему на Землю обетованную, и сказал:

– Вы можете покинуть судно, когда вам будет угодно.

Я думаю, что моя нелюбовь к морю зиждется на моем ремесле и моем призвании. Для военного инженера океан – это Пустота. На его водах нельзя строить фортификации или осаждать крепости, защищать города или атаковать их, строя обширную Наступательную Траншею. Таким образом, на океанских просторах мой мозг не имеет возможности думать о том, для чего он был создан, и, как следствие, его сводит некое подобие мыслительной судороги. Иногда отсутствие смысла приводит к безумию.

Однако подобные размышления о высоких материях вовсе не интересовали Бонбона. Ему мало было подло обмануть меня, он еще и вознамерился заставить меня работать на корабле, невзирая на мою гидрофобию.

– Сделайте так, чтобы эта проклятая посудина перестала раскачиваться, – возразил ему я, – и тогда, возможно, я смогу не блевать без передышки, а делать что-нибудь полезное.

– Bon, bon, – сказал он в ответ. – Принимайтесь за работу.

Капитан решил сделать меня своим личным стюардом. Но скажите на милость, как он себе представлял, что я смогу носить тарелки с супом вверх и вниз по трапам, если ноги у меня заплетались куда сильнее, чем у пьяной утки? На самом деле не стоит даже искать ответа на сей вопрос, потому что на третий день кок застукал меня, когда я мочился в миску Бонбона. Повар заорал как резаный, на его крики сбежалась толпа моряков, которые пинками и толчками доставили меня к капитану. Бонбон стоял на юте и изучал горизонт в подзорную трубу. Он никак не обнаружил своего негодования и сказал только:

– Вот, значит, как? Ну хорошо, приготовьте три ведра.

– Три ведра! – повторил один старый моряк и сокрушенно присвистнул.

Я не имел ни малейшего понятия, о чем шла речь, но мне решительно не понравились их сочувствующие физиономии. Мои сомнения разрешились, когда через несколько минут юнга поставил у моих ног обычное ведро с морской водой.

– Все готово? – спросил Бонбон.

– Да, capitaine, – ответил юнга.

Бонбон посмотрел на меня озлобленно:

– Можете начинать.

Я почесал в затылке и спросил:

– Извините, а что я должен начинать?