Альберт Санчес Пиньоль – Горе побежденному (страница 4)

Одна история, случившаяся практически сразу после взятия Барселоны, кажется мне чрезвычайно показательной. Не откладывая дела в долгий ящик, 14 сентября советники Женералитата облачились в свои пышные пурпурные накидки и отправились на аудиенцию к Джимми. Эти законопослушные особы считали, что долг побежденных заключается в том, чтобы предложить свои услуги победителю. Джимми их просто проигнорировал, и жалкие красные подстилки пришли в полное замешательство. И как они поступили? Вы мне не поверите: вернулись на следующий день! Джимми даже не удосужился вздернуть их на виселицу. Захватчик не мог нанести им большего оскорбления: он показал всем, что дерзость наших прежних правителей уязвляла его куда меньше, чем кража одного яблока[3].

Нельзя отрицать, что в переходные периоды, когда новая власть еще не укрепилась, могут происходить совершенно невероятные события. Я воображал, что бурбонское командование немедленно прикажет повесить наших микелетов, en masse, всех этих бойцов, которые, с точки зрения сторонников Филиппа Пятого, были сущими мерзавцами, сухопутными пиратами, бандитами, осквернявшими церкви и соборы, наемными убийцами без стыда и совести. Бурбонские командиры собрали четыре сотни микелетов, построили их плотными рядами и вывели из города. Наблюдая эту картину из своего укрытия, я узнал некоторых пленных, и среди них были самые достойные люди из всех, кого мне довелось узнать за мою долгую жизнь. В колонне оказались даже двое или трое соратников Эстеве Бальестера, выживших после боев! Я был уверен, что в первом же лесу, который встретится им на пути, всех микелетов повесят.

Так вот, случилось невероятное: колонна остановилась не в лесу, а на первом попавшемся им лугу. И там их не стали убивать: вместо этого какой-то офицер, не сходя со своего коня, стал читать им нотации. Хотите верьте, хотите нет. Он укорил микелетов за дурное поведение и нежелание признать власть Филиппа Пятого, а потом предложил им завербоваться во французскую армию. Некоторые согласились, опасаясь, что в противном случае их повесят, но большинство просто смылось оттуда[4].

Это нелепое поведение бурбонских властей очень легко объяснить. Как бы ни старались сторонники Филиппа оклеветать каталонских микелетов, Джимми знал, что это была самая лучшая в мире легкая пехота, ведь его войска убедились в этом на собственном опыте. А поскольку Бервик был человеком бессовестным, он завербовал желающих и просто распустил остальных. Его ничуть не волновало, куда они отправятся дальше: в горы, в Вену или на Луну. Война закончилась, и ему не терпелось вернуться во Францию, а до того, что случится в Испании после его отъезда, Джимми никакого дела не было.

С Костой, нашим артиллеристом, случилось нечто подобное[5]. Пока длилась осада, его пушки наносили страшные удары по бурбонским позициям, словно он был не простым артиллеристом, а настоящим волшебником. Джимми, будучи человеком расчетливым, вызвал его и предложил баснословно выгодные условия: четыре дублона в день, если тот пойдет к нему на службу. Четыре дублона! И ему даже не надо было участвовать в сражениях – Бервик предложил ему только обучать артиллеристов. Коста пожевал веточку петрушки, которую он, по своему обыкновению, держал в кармане, подумал немного и согласился, заявив, что не может отказаться от такой чести. Той же ночью он скрылся из города и вместе с большой компанией артиллеристов отплыл на Майорку. Большинство его товарищей, да и он сам, были майоркинцами, и им не составило большого труда договориться с капитаном недавно пришедшего в барселонский порт судна. Как и они, уроженец острова, капитан согласился взять их на борт. Признаемся начистоту: тем кораблем управлял сторонник Бурбонов, в противном случае судно конфисковали бы. Но таковы островитяне: они могли поддерживать Бурбонов или австрийскую династию, но прежде всего они были майоркинцами, и точка. Капитан высадил их в одном из портов острова, где они весело отпраздновали свое возвращение, напившись допьяна той отвратительной настойкой, которую делают на островах и название которой я никогда не мог запомнить.

Случилось и еще несколько незначительных на первый взгляд событий, – например, история нашего священного знамени Святой Евлалии. Много лет спустя сам Джимми рассказал, что его вывезли из города ночью, чтобы отправить в Мадрид[6]. Вы не ослышались, ночью! Они так боялись «сброда», этого canaille, что не решились показать народу плененную святую Евлалию, хотя в те дни их войска уже полностью владели городом. Как вы помните, это было не обычное знамя, а большое прямоугольное полотнище, на котором святую изобразили в натуральную величину. Я никогда не забуду эту девушку с грустными глазами в сиреневом платье. Я не раз сравнивал свое впечатление с воспоминаниями других бывших солдат, и все признавали в один голос: когда ты смотрел на знамя, тебе казалось, что святая смотрит на тебя и укоряет за то, что ты подвергаешь ее опасности и отдаешь на растерзание врагам. Невозможно было не броситься на ее защиту с оружием в руках! Безусловно, знамя обладало сверхъестественной властью над барселонцами. И предусмотрительный Джимми прекрасно это знал.

Однако ночная транспортировка знамени стала последним эпизодом завуалированного насилия; как выражались бурбонские власти, «надо действовать так, чтобы хитрость была незаметна». Когда население Барселоны прекратило сопротивление и осталось без оружия, Джимми смог приняться за настоящую чистку города. Почему же он так долго скрывал свои истинные намерения? Ответом на этот вопрос было одно слово – Кардона.

Так называлась крепость, которая до сих пор была в наших руках. Город находился в самом центре Каталонии, и его крепостные стены были неприступны. Возглавлял правительство Кардоны Мануэль Десвальс, непоколебимый патриот. Джимми знал, что Десвальса невозможно подкупить и что для покорения города ему понадобятся долгие месяцы осады, которыми он не располагал. Город не сдался бы врагу, если бы не получил соответствующего приказа из Барселоны, а такой приказ никогда не был бы дан, если бы Бервик посадил всех барселонских военачальников в тюрьму в первые же дни своего правления[7].

Все началось утром 20 сентября. Перет принес в мое убогое жилище вино и немного еды.

– Марти, Марти! – закричал он взволнованно и радостно. – Бурбонские власти издали список тринадцати старших офицеров, которые должны явиться в комендатуру Драссанес. Там им наконец оформят пропуска, и они смогут отправиться из Барселоны, куда им будет угодно. Почему бы и тебе не пойти? Может быть, и тебе выдадут пропуск.

Перет заметил выражение моего лица или, вернее, половины моего лица, и его радость испарилась.

– Ты не собираешься пойти? – спросил он.

– Конечно нет! – заорал я на бедного старика. – Ты что, спятил?

– Ты думаешь, это ловушка? Но, Марти, ведь пока ничего плохого не случилось.

– Потому что Джимми еще не захватил Кардону! А сейчас они уже, должно быть, взяли крепость.

Я подумал о Вильяроэле. Только ему было под силу предотвратить катастрофу: дон Антонио был нашим главнокомандующим, и, если бы он отдал приказ, никто не явился бы за пропуском. Ячейки сети, опутавшей нас к тому времени, все еще были достаточно широкими, и, если бы наши офицеры попытались вырваться из нее поодиночке, многим это могло бы удаться. Бурбонские ищейки, естественно, поймали бы некоторых беглецов, но все же добровольно идти в лапы Джимми было гораздо хуже.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд не может понять моего отчаяния: почему я так переживал из-за тринадцати человек, если только недавно пережил осаду и смерть тысяч и тысяч людей, многие из которых погибли в один трагический день 11 сентября? Дело в том, что хороший офицер подобен дубу: чтобы его вырастить, нужны десятилетия. У большинства из этих тринадцати человек были за плечами более двух осад и трех военных кампаний. Если когда-нибудь каталонцы продолжили бы свою борьбу, такой опыт был бы необходим, чтобы сформировать, воспитать и обучить солдат.

Мне было необходимо поговорить с Вильяроэлем, но как это сделать? Дон Антонио не вставал с постели из-за разбитого колена. Он не мог ходить, поэтому его не оказалось в списке офицеров. Я не сомневался, что за его домом следят, а мое присутствие не могло пройти незамеченным! Наверняка сам Джимми описал соглядатаям мою внешность: высокий парень с забинтованной левой частью лица. И несмотря на все это, я решил рискнуть: иного выхода у меня не было.

– Перет, – попросил я. – Принеси мне красную тряпку.

Как и следовало предположить, дом дона Антонио со всех сторон сторожили бурбонские ищейки. Я заметил четверых – по двое с каждой стороны. Они были одеты в гражданское платье и вели себя крайне осмотрительно, но органы чувств, воспитанные в Базоше, им обмануть не удалось. Когда я входил в дом, мне послышался шепот за моей спиной. Дело скверное: даже не разбирая слов, можно было догадаться, что они говорили: «Обратите внимание на этого типа с красными бинтами на лице. Он в нашем списке».

Оказавшись в доме, я поднялся на второй этаж, где дон Антонио лежал на кровати в своей спальне. Его правая нога была забинтована. Вокруг его ложа собрались немногочисленные друзья, с которыми он обсуждал последние события удивительно ровным голосом, словно рана вовсе его не беспокоила. Я видел своими глазами, как вражеский огонь ранил коня Вильяроэля и как, упав, животное своей тяжестью раздавило все кости его ноги, скрытой теперь бинтами. Дон Антонио делал вид, что ему не больно, но он просто притворялся. Его мужество и положение заставляли генерала прикидываться здоровым и полным сил. Но я добавлю еще одну причину: мне кажется, конец осады принес ему некоторое облегчение, потому что предыдущие дни поставили под вопрос его честь, которой он дорожил гораздо больше, чем жизнью. Я, по-моему, уже рассказывал, как перед наступлением врага он сложил с себя обязанности главнокомандующего и правительство приняло его отставку. Но, несмотря ни на что, в тот день, 11 сентября, дон Антонио не взошел на корабль и не отправился в Вену. В последний момент он решил остаться, сражаться вместе со своими солдатами, которых он не мог бросить, и погибнуть вместе с ними, если так было предначертано судьбой. И вот его тело и его честь смогли пережить страшные месяцы осады, и сломанная нога казалась весьма умеренной за это платой. Да, в его взгляде сквозило облегчение, и это меня так порадовало, что я до сих пор волнуюсь, вспоминая эту минуту. Благородство дона Антонио указывало всем путь. При виде этого раненого, но гордого генерала любой мог понять, что поражение зависит не от силы врага, а от нашей позиции: дело не погибает, пока его сторонники не сочтут его погибшим. Как мне повезло, что я смог служить под его началом! Увидев меня в дверях комнаты, он даже улыбнулся: