Альберт Пиньоль – Пандора в Конго (страница 66)

Мне не следовало этого говорить. Это была большая ошибка. Маркус совершенно вышел из себя.

– Я подписал признание в том, что убил Уильяма и Ричарда? – зарычал он. – Конечно, подписал! Вы представляете себе, как обращаются полицейские с такими людьми в моем положении? Да я готов был признаться даже в том, что убил эрцгерцога Фердинанда Австрийского, только бы меня перестали бить!

Мне оставалось только умолять его понизить голос, но все было напрасно. Он трясся, как сумасшедший, на которого надели смирительную рубашку, и вопил:

– Я думаю, что Нортону очень уютно сидеть в своем кабинете! Он и не знает, как холодно в моей камере. – Тут Гарвей упрекнул заодно и меня: – И вам это тоже неизвестно. Никто не может себе представить холода камеры! Он пробирает до мозга костей и живет в твоем теле, как древоточцы в старом дереве. И все это происходит со мной, с человеком, который жил в Конго. В Конго! Почему мне не дают вернуться туда? Я хочу обратно в Конго!

Я услышал, что на другом конце коридора открылась решетчатая дверь, и взмолился:

– Замолчите ради бога.

Но он уже не слушал меня. Он волчком крутился по комнате, устремив взгляд к потолку:

– Я был в Конго. В Конго! А теперь, ожидая виселицы, шью мешки. Это единственное, что мне позволяют делать. Шить мешки в тюремной мастерской!

Мой новый знакомый Джон пришел сказать нам что-то или попросить у меня еще одну сигарету, потому что наше время еще не истекло. Но Маркус почти набросился на него. Он схватился за прутья решетки и закричал, выплевывая слова в лицо надзирателю:

– Шить, шить, шить, шить!

Казалось, он сошел с ума. Он действительно был сумасшедшим. Надзиратель испугался и убежал.

– Вам понятно, что вы наделали? – закричал я. – Он пошел за подкреплением! Успокойтесь!

Вместо ответа Маркус попытался отломать одну из ножек стола, чтобы воспользоваться ею, как дубинкой. Но было уже поздно. В коридоре появились Длинная Спина и еще два надзирателя.

– Господин Томсон, что вы здесь делаете? – спросил меня Длинная Спина, упрекая скорее за нарушение моральных обязательств, чем за невыполнение юридических норм. – Вы прекрасно знаете порядки этого заведения и понимаете, что уже не имеете права навещать заключенных в этом крыле здания. Вам надлежит встать в очередь посетителей, у которых нет специального допуска!

Маркус, вне себя от ярости, по-прежнему кричал:

– Я был в Конго, в Конго! – и продолжал дергать за ножку стола.

Но мебель в тюрьме, вероятно, сделана специально так, чтобы подобные попытки не увенчались успехом. Длинная Спина трижды предупредил Маркуса о последствиях его поведения, как это было предписано уставом тюрьмы. Потом открыл дверь, вошел в комнату вместе с двумя надзирателями, и они стали лупить Гарвея своими холодными каучуковыми дубинками.

Я бы никогда раньше не подумал, что сила, применяемая так грубо, может одновременно быть такой рациональной. Длинная Спина и его помощники били Маркуса жестоко, направляя удары в стратегически важные точки. Их дубинки обрушивались на его шею, почки и в пах, именно в таком порядке, а потом начинали свой маршрут снова: обе стороны шеи, обе почки, пах. Маркус, лежа на полу, защищался, словно бешеный кот, стараясь укусить противников за щиколотки или поцарапать их. Я бы предпочел самому быть избитым, только чтобы не присутствовать при этой сцене насилия.

Я вышел из комнаты, не дожидаясь конца экзекуции, и пошел по коридору. Крики Маркуса слышались даже тогда, когда я оказался на противоположной стороне здания. Он повторял: «Я хочу обратно в Конго, хочу обратно в Конго!» Я вдруг увидел в коридоре водопроводный кран. В тот день мне открылась следующая истина: человек может чувствовать глубочайшую благодарность к такому обыденному предмету, как кран. Я плеснул себе в лицо водой и стал судорожно тереть щеки, словно муха, которая трет лапками голову. Потом, когда ко мне вернулось спокойствие, в моей голове возникла мысль: весьма вероятно, друг Маркуса, о котором говорил мне Нортон, в эту самую минуту стоит в очереди посетителей, чтобы навестить его. Я знал, что бывших жителей африканских колоний отличала необыкновенная солидарность, которую не могли понять остальные цивилизованные люди. Поскольку день был выходной, вероятно, этот человек пришел в тюрьму. И, кем бы он ни оказался, ему наверняка будет небезынтересно узнать о том, что случилось с Маркусом. Итак, я отправился в то крыло, где ждали свидания простые посетители, и стал ходить вдоль длинной череды мужчин и женщин, стоявших в очереди. Две пары тюремных служащих принимали их, заполняли соответствующие бланки и обыскивали, прежде чем проводить внутрь. Четверых служащих было явно недостаточно, чтобы пропустить всю эту огромную массу людей, и вереница двигалась чрезвычайно медленно.

Среди стоявших была женщина необычайно высокого роста, не менее двух метров. Она отличалась сильной худобой и носила глубокий траур. Вся ее одежда была черной, совершенно черной: черная длинная юбка до щиколоток, черные ботики и черная шляпа, к которой была пришита тоже черная вуаль, которая закрывала ей лицо. Сначала я не заинтересовался этой посетительницей, потому что искал мужчину, похожего на ветерана африканских колоний, на чьем лице отпечатались бы все радости и горести тропиков. Но в конце концов стал приглядываться к высокой и худой, как росток спаржи, женщине.

Наверное, она была человеком особенным и прятала свою бесконечную женственность за многочисленными слоями черной ткани. Необычная посетительница выглядела невероятно печальной и полностью поглощенной движением очереди; казалось, весь мир для нее сузился до спины, которая была перед ее глазами. Она напоминала мне тех призраков греческого ада, для которых не существует ни времени, ни пространства. Ее вид порождал в моей голове серые безысходные мысли. Чтобы увидеть дорогого человека, ей приходилось погружаться в мрачный мир тюрьмы. И, кроме этого, выдерживать дополнительную пытку длинной медленной очередью. Шагая к выходу, я еще раз обернулся и с грустью посмотрел на нее, говоря себе: передо мной женщина, которая находится на противоположном от Амгам полюсе. Когда эта мысль мелькнула в моей голове, я замер, словно передо мной в воздухе возникла стена.

В ничтожные доли секунды история, которую я создавал на протяжении последних четырех лет, окрасилась в иные цвета. Всем известна легенда о святом Павле, упавшем с лошади. Так вот, я ощутил себя этой лошадью.

Разве много женщин двухметрового роста найдется в Лондоне, в Англии, в мире? К кому пришла эта женщина? Мой взгляд устремился на ее руки. Она носила необычные перчатки, похожие на шелковые варежки, поэтому я не мог сосчитать ее пальцы.

А что, если Маркус изменил детали своей истории, чтобы защитить Амгам? Внезапно мне стало ясно: такие любовники, как Маркус и Амгам, никогда не смогли бы расстаться. Никогда. Я сказал себе: «Если бы ты сам стоял там, у Девичьего моря, с фитилем для динамитных шашек в руках, неужели бы ты позволил ей уйти?»

Этот вопрос не требовал ответа. Но дело было не в том, как поступил Маркус. Сама Амгам никогда бы не пожертвовала любовью из-за такой ерунды, как спасение мира. И когда ей пришлось выбирать между миром тектонов и миром людей, она предпочла любовь, куда бы та ее ни привела.

Я потрогал свой лоб, чтобы проверить, нет ли у меня жара. Как можно было так легко попасться на удочку? Маркус захотел немного изменить истину, когда рассказывал мне о Пепе, только из желания спасти доброе имя африканского друга. Каких слов бы он не пожалел, чего бы он не утаил, чтобы не выдать Амгам?

Я прекрасно помню, как стоял столбом в этом тюремном коридоре, устремив взгляд на женщину в очереди. Мне было не под силу сдвинуться с места, словно мои ботинки пустили в пол корни. И пока я неотрывно смотрел на ни о чем не подозревавшую посетительницу, в моей голове восстанавливалась вся история Маркуса и Амгам, истинная история, по крайней мере та ее часть, которую скрыл от меня Маркус, чтобы уберечь их любовь. Она в один момент созрела в моем мозгу, подобно тому, как паутинки молниеносно образуют большую сеть.

Я видел, как Амгам брала инициативу на себя, как она уговаривала Маркуса вернуться в Лондон, на родину ее любимого. Я представлял себе, как она использовала свои необычайные умственные способности, чтобы понять неизвестный и новый для нее мир и выжить в нем. Мне виделось, как Амгам, сидя перед зеркалом, овладевает искусством макияжа, чтобы скрыть свое слишком белое лицо.

Я представлял ее фигуру, спрятанную под платьями викторианской эпохи, которая порабощала женщин. Но она пользовалась этой модой, чтобы сохранить свою свободу. А потом? Маркус – арестован, а она – потрясена. Что произошло? Почему люди сажают в тюрьму того, кто спас человечество от разрушительного нападения самой жестокой расы вселенной?

Мне стало стыдно за свою принадлежность к роду человеческому. Амгам оставила все, чтобы прийти в наш мир. Она выбрала жизнь среди нас, и это «нас» воплощалось для нее в Маркусе. И что же мы творим в первую очередь? Отнимаем у нее возлюбленного и помещаем его за каменные стены. А эти стены построены из камней более твердых и тяжелых, чем те, которые преграждают путь из мира тектонов в человеческий мир, потому что людей и тектонов разделяли только камни, а между ним и ею теперь стояли законы империи.