Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 83)

Я покачал головой. Прежде чем я успел пришпорить коня, Цезарь заключил:

– Такова война, Марк: одна десятая насилия и девять десятых лжи.

И он сам шлепнул рукой по крупу моего коня, который поскакал галопом.

Я выполнил поручение Цезаря: встретился с Либертусом, Палузи и их войском и проводил их на позиции, которые указал мне триумвир. Мы двигались кружным путем, чтобы войско повстанцев не подошло к лагерю легионеров и не узнало о бесчестном обмене с тектониками.

Мы передвигались очень медленно и принимали тысячу предосторожностей, пока не оказались в тылу тектонского лагеря. В конце нашего пути мы велели Палузи и его солдатам быть очень бдительными: многочисленная армия противника миновала до нас эту территорию, и, вероятно, оставила за собой на обочинах дорог несколько дублетов. Если эти существа заметят наше передвижение, нам несдобровать. И мы не зря старались себя обезопасить, потому что обнаружили трех или четырех чудовищ, которые еще возились со своей плацентой или учились ходить. Мы расправились с ними с большим удовольствием. Парочка молодых тектонов уже стояла на ногах, и их туловища были покрыты тучами жуков, пауков, блох и муравьев, которые покинули свои муравейники. Это скопление разнообразных мелких созданий придавало чудовищам странный вид. Когда копья пронзали их тела, тектоны корчились и раскрывали пасти, точно акулы, смертельно раненные гарпуном. После того как они испускали дух, муравьи возвращались в свои муравейники, будто чары тектоников рассеивались.

Если не считать этих коротких стычек, мы благополучно пробрались в тыл к тектонам, к северу от поля битвы. Либертус разбил лагерь на почтительном расстоянии за небольшой возвышенностью, чтобы противник не заметил теней, не услышал шум и не учуял запахи.

Мы с Либертусом и Палузи совещались недолго: им надо было просто начать атаку по приказу Цезаря. Их роль представлялась ему решающей. Настоящим военачальником, как я уже говорил, Прозерпина, был Палузи, суфет Палузи. На мой вопрос о доблести солдат его войска он ответил прямо, и его оценка была весьма объективной:

– Они не львы и не мыши. Я сделал все, что было в моих силах, и ахии мне в этом очень помогали. Естественно, пока ты их не увел. – По его тону я не понял, был ли это упрек или простая констатация факта. Потом он добавил: – Цезарь знает, что делает. Наше войско неспособно осуществить сложный маневр, но если надо нанести решающий удар, наши люди сделают это лучше любого легиона, потому что на них нет тяжелых доспехов, а сражаются они не ради денег, а ради свободы.

Настал вечер, до полной темноты оставалось совсем мало времени. Мне надо было возвращаться в лагерь легионеров, но, вскочив на коня, я заметил, что воины Либертуса уже разводят костры, чтобы готовить еду и согреваться ночью, и попросил Палузи категорически это запретить: ночной холод, конечно, неприятен, но если тектоны их обнаружат, дело будет совсем плохо. Небольшой холм скрывал их, однако отсвет костров лагеря, где разместились тридцать тысяч солдат, не остался бы незамеченным.

И вот тогда Либертус поднялся на валун и обратился к своим солдатам:

– Друзья, братья и сестры! Нам нельзя зажигать костры, потому что жестокий враг может нас обнаружить. Однако холод нам не страшен. Для многих из нас эта ночь будет, наверное, последней ночью в этом мире. Поэтому, если вы хотите согреться, пусть ваши тела сольются в объятиях.

Да, он произнес эти слова: «Пусть ваши тела сольются в объятиях». Потом их истолковывали и перетолковывали тысячу раз, но на самом деле он сказал только то, что хотел сказать: его люди не могли разжигать костры, чтобы тектоники не обнаружили маневр Цезаря. Однако Либертус был Либертусом и в то время уже оказывал влияние на своих соратников скорее как пророк, чем как вождь повстанцев. И хочешь, я скажу тебе всю правду, Прозерпина? Услышав его слова, я тоже почувствовал волнение. «Обнимите друг друга». Таков был девиз Либертуса, ради этого он явился в мир, который, возможно, ему предстояло покинуть назавтра. Я вспомнил тот день в пустыне, теперь казавшийся мне таким далеким, когда этот человек хотел воспротивиться смерти: «Я хотел совершить нечто важное в своей жизни». Либертус произнес тогда эти слова и был прав: ему еще предстояло совершить нечто важное, он еще должен был сказать всем рабам, всему миру: «Обнимите друг друга».

Я посмотрел на Либертуса, оглядел всю толпу нищих и обездоленных. Через несколько часов, как только рассветет, судьба всего человечества будет в руках этих людей – многострадальных горемык, оборванцев, страдающих от голода и холода. И тогда, Прозерпина, я спешился, вернулся к Палузи и Либертусу и рассказал им о том, что случилось с тысячей мужчин и женщин, которых отправили тектонам. Да, Прозерпина, я сделал это. Я рассказал им все.

Я не мог солгать им, потому что не был таким, как Цезарь, и не мог послать их на поле боя обманом. Так осуществляли политику и вели войну римский Сенат и его магистраты, но мы хотели изменить мир. Какой смысл в отмене рабства, если после нее люди поступали так же, как раньше? От Цезаря и Помпея следовало ожидать, что их души будут сопротивляться переменам еще долго, но я был иным человеком – я изменился, потому что побывал на самом дне. Как Либертус и все рабы мира.

Либертус выслушал меня с огорченным и опечаленным видом, но не разгневался. Удивительно, но он не стал кричать или укорять меня, а вместо этого произнес неожиданные слова. Вот что сказал Либертус:

– Мы уже знаем, Марк Туллий.

И тогда откуда-то из лагеря появилась Ситир Тра.

Ахии были свободны, они приходили и уходили, когда хотели, а она – особенно. Увидев, как тектонам пожертвовали более тысячи рабов, она отправилась навстречу войску повстанцев.

Я онемел от изумления, а Бальтазар Палузи был на удивление спокоен; он даже не перестал жевать кусок какой-то черствой лепешки.

– Я вас предупреждал. Этим людям доверять нельзя, – только и сказал он.

Я обратился к Либертусу:

– Ты имеешь полное право завтра не участвовать в битве. Но в таком случае наступит Конец Света.

Я переглянулся с Ситир и уехал.

На обратном пути пейзаж казался мне призрачным: солнце уже совсем зашло, я скакал в ночных сумерках, встречая по пути трупы дублетов, которых мы убили раньше. Сейчас они серебрились в лунном свете.

Когда я добрался до лагеря, была уже темная ночь. У самых ворот меня остановили часовые, но декурион, который ими командовал, наверняка долго жил в Субуре.

– Заткнитесь, идиоты! – сказал он часовым.

Декурион открыл мне ворота и, когда я заходил в лагерь, заметил:

– Мне эта война очень нравится. Никаких паролей запоминать не нужно: если ты бобовоголовый, значит ты враг, а если человек, значит друг.

«О, если бы все было так просто», – сказал я себе.

Я отправился в постель, но не мог уснуть, потому что меня мучила тоска. Впрочем, я хочу быть с тобой откровенным, Прозерпина. Настоящая причина моих терзаний и моей досады не имела ничего общего с тем, пойдет Либертус в атаку или оставит консульскую армию на произвол судьбы. Нет. Меня лишало сна не то, что мы могли пасть жертвами тектоников или собственной низости. Нет. Меня огорчало то, что Ситир обещала разделить со мной ложе, если по счастливой случайности мы победим, а теперь, после предательства, совершенного триумвирами, как мог я просить ее исполнить обещание?

Таковы были мы – люди, жившие до Конца света, дорогая Прозерпина. Человек – существо странное.

18

Сражение.

Дети и люди, несведущие в военном деле, воображают, будто великая битва – это столкновение двух армий, которые борются, как разъяренные быки, и бой превращается в тысячи схваток между парами солдат враждующих сторон. Та сторона, которая сможет обеспечить больше побед в этих драках, в результате выигрывает сражение.

Это вовсе не похоже на правду. Может быть, во времена Гомера самые отважные бойцы двух сторон и сражались попарно, но во времена Республики с ее манипулами[93] и легионами все значительно усложнилось и битвы проходили совсем по-другому. Крупное сражение было явлением чрезвычайно сложным, одновременно жестоким и трудным для понимания, и Цезарь это учитывал.

На рассвете обе армии покинули свои лагеря и встали друг напротив друга: легионеры против тектонов. Расстояние между ними не превышало трехсот шагов. Я расположился в тылу вместе с Цезарем, Помпеем и Цицероном; мы все сидели на лошадях, и нас окружала целая свита офицеров. Наша позиция на небольшой возвышенности позволяла нам видеть все окрестности. Помпей смирился с передачей власти, физиономия его выражала недовольство, но, согласно закону о сменном руководстве, в тот день командование переходило к Цезарю. Мне больше всего запомнился его взгляд, Прозерпина, его черные глаза, изучавшие наши ряды и построение неприятеля. Цезарь был так сосредоточен, что, как это ни парадоксально, казался немного рассеянным. И надо сказать, что равнина, покрытая пожухлой травой, на которой друг напротив друга стояли две готовые к бою армии, представляла собой величественное зрелище. Нас всех объединяло одно чувство: мы могли погибнуть в тот же день, но даже если бы судьба уготовила нам еще пятьдесят лет жизни, в нашей памяти эта картина сохранится навсегда.