Альберт Пиньоль – Молитва к Прозерпине (страница 34)
Я сомневался. А тут еще появилась Ситир и не только не внесла ясности, но смутила меня еще больше. Она сказала:
– Птенчик, здесь сейчас находишься ты, а не твой отец. Решай сам. Цыпленок, который всегда зависит от петуха, навсегда останется цыпленком.
И тут ко всему появился еще и Палузи.
– Ну, мы уходим, – объявил он. – Прощайте.
У охотников были с собой сети и одеяла, в которые они завернули свои трофеи, рассчитывая продать оружие и доспехи тектонов тому, кто сможет заплатить за них хорошую цену. Черной пантеры, которую они собирались поймать, они не добыли, но, по крайней мере, не остались с пустыми руками. Этого им было достаточно, особенно в данных обстоятельствах.
– Ты не можешь уйти сейчас, Бальтазар, – ты мне нужен, – ответил ему я.
Палузи не желал слушать моих доводов.
– О чем ты говоришь, Марк Туллий? Ты не хуже меня видел дружков Голована. – С этими словами он обернулся, а потом продолжил: – Нам надо мотать отсюда, и Голована мы с собой взять не сможем, потому что у нас нет ни повозки для него, ни времени, чтобы ее сделать. Такова жизнь, – заключил он с истинно африканским смирением. – И тебе я советую отправиться отсюда подальше вместе с нами.
С этими словами Бальтазар посмотрел на Голована и протянул мне кинжал:
– Давай, Марк Туллий, заколи его. Убей это чудовище, и уйдем из этого проклятого всеми богами места. Действуй.
Как мне следовало поступить? Уйти вместе с пунийцами? Написать отцу? Действовать по собственному разумению? Такого смятения, Прозерпина, я почти никогда больше не испытывал.
Я вырвал кинжал у него из рук и в ярости бросил на землю.
– Ты должен мне подчиняться! – крикнул я Бальтазару. – Раньше ты сам попросил меня остаться! И согласился с условием, что я буду иметь власть над тобой и твоими людьми.
Бальтазар лишь рассмеялся над моей выходкой:
– Голован и его сородичи все меняют. Только безумец захочет остаться здесь.
Я напомнил ему одно из самых главных правил, которые приняты среди людей:
– Если ты дал слово, держи его!
Его щеки запылали, как это случалось всегда, когда он вспоминал своего брата.
– А я напомню тебе, что поклялся Ададу заботиться о его жене и детях! Как по-твоему, какая из двух клятв для меня важнее?
Палузи и его люди нас покидали, и мне надо было срочно что-то решить.
– Постой, погоди! – сказал я. – Вы получите деньги за свою службу, но я прошу вас остаться со мной, пока не придет ответ от моего отца.
На лице его выразилось недоумение.
– Что у тебя на уме? – воскликнул он. – Ты разве не видел? Эти твари едят людей!
– Именно поэтому мы должны задержать их здесь, где они никому не могут причинить зла, пока Республика не начнет действовать! – закричал я в отчаянии.
Все смолкли, и я тоже сначала больше ничего не сказал. Никакого готового плана у меня не было, поэтому когда я снова заговорил, то просто хотел, чтобы слова придали форму моим разрозненным мыслям.
– Мы будем за ними следить и не позволим этим монстрам вылезать из их чертового Логовища, будем нападать на них исподтишка, как лузитане[48]. Если тектоны вышлют маленький отряд фуражиров, мы его разгромим, а если появится более многочисленный отряд, мы его отманим подальше от их норы и завалим ее каменными глыбами. Одной ахии с ними не справиться, нам необходима твоя помощь, Бальтазар Палузи!
Я предложил ему три сотни золотых монет – целое состояние, которые он мог разделить между своими людьми, как сам пожелает, но Бальтазар с негодованием отказался:
– Мы не останемся здесь, даже если ты подаришь нам всех девственниц-весталок Рима, три церемониальные колесницы, сделанные целиком, от упряжи и до колес, из чистого золота, и столько шелковых тканей, что из них можно было бы построить мост между Африкой и Римом!
Я предложил ему шестьсот монет, и он, естественно, тут же согласился. О деньги! Тебе, Прозерпина, неизвестна их сила.
– Ладно, – проворчал он. – Но как только посланец вернется, наш уговор теряет силу. И кроме того, ты обещаешь мне, что не будешь рисковать моими людьми. Пусть дерется ахия, а мы никакие не солдаты. У нас даже нет настоящих мечей, а только мачете. Ты мне это обещаешь?
– Клянусь тебе и обещаю, – нагло соврал я, – никогда не подвергать риску ваши жизни.
Я говорю, что солгал, Прозерпина, ибо мне не дано было знать, что еще может случиться. И вдобавок, как говорил Платон[49], только магистратам позволено говорить неправду.
– И вот еще что, – прибавил Бальтазар. – Перед нашим уходом разреши мне отомстить за гибель брата и убить Голована.
– Хочешь верь мне, хочешь не верь, – ответил ему я, – но Голован не убивал Адада.
И это была сущая правда.
В кои-то веки Ситир Тра вступилась за меня. Она шагнула вперед и обратилась к Бальтазару:
– Мы же просили тебя не спрашивать о том, что произошло в недрах земли. А теперь держи данное слово и выполняй честно свою часть договора.
После этого мы вернулись к Подкове, чтобы переместить наш лагерь в более безопасное место. Пока остальные собирали еще остававшиеся там пожитки и снаряжение, я написал два письма: одно – моему отцу, а другое – Квинту Эргастеру, ветерану-легионеру, который разместил нас в своих владениях. Потом я вручил оба послания Куалу и сказал:
– Садись немедленно на коня Бальтазара и скачи, не жалея его. Можешь загнать его, если понадобится, но только не останавливайся нигде, пока не доедешь до виллы Эргастера. Дай ему мое письмо и ничего не бойся: он не станет тебя наказывать, потому что я прошу его помочь тебе и дать лошадей и провизию. Потом сразу отправляйся в Утику и мчись, как Меркурий! В порту заплати, сколько запросят, за проезд на
В корзинке лежала отрубленная голова одного из тектонов и лапа с длинными ужасными пальцами. Куал взял посылку и закивал, дрожа от волнения.
– Поспеши! Беги, скачи! Садись на корабль и в путь! И пусть любой ветер не кажется тебе достаточно сильным, а любой гребец – достаточно проворным!
Так я попрощался с Куалом, и он, вскочив на коня, умчался с корзиной во вьючном мешке.
– Твой отец здорово удивится, когда откроет корзину, – заметил Палузи. – Даже живые тектоны уродливы, а представь себе, что будет с этими останками через неделю: они сгниют от жары в пустыне и от соленой морской влаги.
Ситир не одобряла моего решения и заметила:
– Ты теряешь время. Отец может помочь только в делах отцовских, а тектоники ничего общего с ними не имеют, – заключила она.
Сервус, в свою очередь, не доверял Куалу:
– Этот паренек – настоящий пройдоха. Он не вернется.
– Вернется, – ответил ему я, – и гораздо быстрее, чем ты думаешь.
Сервус покачал головой:
– Он о тебе не слишком хорошего мнения, доминус, и ничем тебе не обязан. Так почему бы ему не прикарманить всю эту огромную сумму денег, которую ты дал ему, чтобы заплатить за проезд и подкупить кого следует, и не смыться?
– Ты ничего не понимаешь, – уверил его я. – Куал вернется не ради меня, а ради тебя. Ему хочется возвыситься в твоих глазах и доказать тебе, что он достоин твоей любви.
Мы очень быстро разобрали нашу Подкову, которая находилась слишком близко от Логовища Мантикоры. В тех местах бродило слишком много тектоников, не говоря уже об опасности, которую таила в себе нора под остатками моего паланкина, ведущая из их мира в наш. Мы устроили новый лагерь немного подальше под прикрытием небольшого холма, который заслонял нас от врагов и одновременно позволял нам наблюдать за приготовлениями тектоников. Они все еще продолжали носить камни к маленькой круглой стене, которая с каждым часом все больше щетинилась кольями, острыми, точно пики. Прежде чем окончательно покинуть Подкову, мы освободили Голована.
Да, Прозерпина, ты правильно все услышала: я его отпустил.
Мне пришлось воспользоваться всей своей властью над Палузи и его охотниками, которые страшно ругались и не соглашались на этот шаг. Если ты помнишь, Прозерпина, Голован убил двух их товарищей, и, пока мы спорили, стоит освобождать его или нет, один из пунийцев чуть не перерезал монстру глотку. Мне пришлось заслонить его своим телом, чтобы этому помешать. В тот момент Голован был похож на грязный мешок: он сидел со связанными за спиной руками, избитый и однорукий.
– Когда он вернется к своим, – пытался убедить меня Палузи, – он расскажет им, что нас всего восемь мужчин и одна женщина.
(Бальтазар совершенно справедливо не считал моих носильщиков мужчинами, Прозерпина, потому что они были рабами.)
– Именно этого я и хочу! – ответил я. – Голован видел, как один из нас в одиночку убил пятерых тектонов. И он расскажет об этом своим соплеменникам, которые не знают, что мы не все такие, как Ситир. Неужели ты не понимаешь? Они будут осторожнее, и это даст нам драгоценное время до того момента, пока мой отец не начнет действовать.
Но я ничего не мог добиться, они меня не слушали. В конце концов я понял, что пунийцы жаждали не доводов или объяснений, а мести. Ничего лучшего я придумать не смог, а потому одним рывком стащил с тектоника плотно облегавшие его штаны, упругие, точно змеиная кожа. У него не было члена, зато был задний проход. Я сказал Палузи: