Альберт Пиньоль – Холодная кожа (страница 28)

– Какого черта вы уходите? – упрекнул меня Батис.

У меня не хватило духу даже ответить ему. Я сел на стул, положил винтовку поперек колен, закрыл голову руками и заплакал, как ребенок. Напротив меня оказалась животина. Против обыкновения, она тоже сидела на стуле – опершись на стол, чуждая происходящему. Ее взгляд следил за Батисом на балконе, за выстрелами, за моим плачем, за штурмом маяка. Однако это был взгляд со стороны, подобный тем, которые устремляют на батальное полотно посетители картинной галереи.

Я вложил в борьбу свои храбрость, энергию и ум, все, до последней капли. Я сражался с ними безоружный и вооруженный, на суше и на море, в открытом поле и укрытый в крепости. Но они возвращались каждую ночь, их становилось все больше и больше, смерть собратьев не волновала их. Батис продолжал стрелять. Но это сражение уже было не для меня. «О господи, – сказал я себе, размазывая слезы по лицу, – что еще мог бы сделать разумный человек в моем положении, что еще? Что мог бы сделать самый решительный, самый рассудительный из всех людей на земле, чего еще не сделал я до сих пор?»

Я посмотрел на свои ладони, мокрые от слез, потом на животину. Два дня назад плакала она, а теперь довелось заплакать мне. Слезы размягчили не только тело. Воспоминания закружились в свободном полете, и память воскресила давнишнюю сцену.

Однажды я стоял перед зеркалом, любуясь собой с непонятным для взрослых тщеславием подростка. Мой наставник спросил, кого я видел в зеркале. «Себя самого, – ответил я, – молодого парня». – «Правильно», – сказал он. Потом надел мне на голову фуражку от английской военной униформы – не представляю себе, откуда он ее достал, – и спросил: «А теперь?» – «Английского офицера», – засмеялся я. «Нет, – возразил он, – я не спрашиваю о профессии этого человека, я хочу знать, кого ты видишь». – «Себя самого, – сказал я, – с английской фуражкой на голове». – «Это не совсем правильно». Он не удовлетворился моим ответом. Любую мелочь этот человек превращал в одно из упражнений, иногда таких занудных. Я простоял с ненавистной фуражкой на голове до самого вечера. Мой наставник не разрешил мне снять ее, пока я не ответил ему: «Я вижу себя самого, просто себя».

Мы с животиной смотрели друг на друга всю ночь. Кафф отстреливался, а мы обменивались взглядами через весь стол, и я уже не знал, ни кого я вижу, ни кто на меня смотрит.

На рассвете Батис обращался со мной с презрением, которого достойны дезертиры. Утром он отправился на прогулку. Как только он вышел, я поднялся на верхний этаж. Животина спала, свернувшись калачиком в углу кровати. Она была раздета, но в носках. Я схватил ее за руку и посадил за стол.

Вернувшись в полдень, Батис увидел человека, охваченного горячкой.

– Батис, – сказал я, гордясь собой, – угадайте, что я сегодня делал.

– Теряли время попусту. Мне пришлось чинить дверь одному.

– Идите со мной.

Я взял животину за локоть, Батис шел за нами на расстоянии одного шага. Как только мы вышли с маяка, я усадил ее на землю. Кафф стоял неподалеку с невозмутимым видом.

– Посмотрите, что будет, – сказал я.

Я стал собирать дрова: одно полено, два, три, четыре. Однако четвертое полено я нарочно уронил на землю. Это был, конечно, спектакль. Я поднимал одно полено, а другое в это время выскальзывало у меня из рук. Ситуация повторялась снова и снова. Батис смотрел на меня и вел себя в свойственной ему манере: он ничего не понимал, но не прерывал меня. «Ну, давай же, давай», – думал я. Утром, когда Каффа не было, я уже произвел этот опыт. Но сейчас он мне не удавался. Батис смотрел на меня, я – на животину, а она – на поленья.

Наконец она засмеялась. По правде говоря, требовалась некоторая доля воображения, чтобы счесть эти звуки тем, что мы обычно обозначаем словом «смех». Сначала у нее начало клекотать в груди. Рот животины оставался закрытым, но мы уже слышали резкие всхлипы. Потом она чуть приоткрыла рот и действительно засмеялась. Сидя по-турецки, она качала головой направо и налево, шлепала себя по внутренней стороне икр и то склоняла туловище вперед, то возводила глаза к небу. Ее груди сотрясались в такт смеху.

– Вы видите? – сказал я, торжествуя. – Вы видите? Что вы думаете по этому поводу?

– Что мой Камерад не может удержать четыре полена сразу.

– Батис! Она же смеется! – Я выдержал паузу, давая ему время осмыслить происходящее, но он не реагировал. Тогда я добавил: – Она плачет. И смеется. Какие выводы вы можете из этого сделать?

– Выводы? – заорал он. – Я объясню вам, какие выводы я делаю! По-моему, мы перебили слишком мало этих уродов, слишком мало! Мне кажется, что они размножаются как тараканы. Я думаю, что очень скоро начнется новый штурм, и их будет гораздо больше, чем в последние ночи, их будут тысячи. И для нас настанет последний вечер в этом мире. А вы тратите время на дурацкие трюки и строите из себя ярмарочного шута.

Но я думал только о ней. Почему она оставалась там, на маяке, в обществе этого троглодита? Мне было почти ничего неизвестно о том, как она появилась на маяке. Однажды Батис рассказал мне, что нашел ее на песке: она лежала обессиленная, как те медузы, которые находили смерть на наших берегах.

– И она никогда не пыталась убежать? Никогда не уплывала с острова? – спросил я. Батис не обращал на меня ни малейшего внимания. – Вы часто ее бьете. Она бы должна была бояться вас. Но ей не приходит в голову убежать, хотя возможностей у нее предостаточно.

– В последнее время вам в голову приходят странные мысли.

– Да. И я не могу выбросить из головы одну из них, какой бы неразумной она ни была, – заявил я. – Батис, а вдруг они не просто морские чудовища?

– Не просто морские чудовища… – повторил он механически, не слушая меня, потому что занимался подсчетом боеприпасов, которые таяли с каждым днем.

– Почему бы и нет? Быть может, под этими гладкими черепами есть что-нибудь еще, кроме примитивных инстинктов. Если это так, – настаивал я, – мы могли бы с ними договориться.

– А мне кажется, что вы не должны давать волю своему воображению, – прервал он меня и зарядил ружье, умышленно громко щелкнув затвором.

Спор не мог привести ни к чему хорошему, и я решил не тратить вечер на дискуссии.

Чудища стали нападать на нас реже. Наша пленница не пела, и это внушало некоторое спокойствие. Но мы не могли поддаваться заблуждениям. Наши чувства обострились, сражения на маяке сделали нас знатоками в области явлений столь же невидимых, сколь ощутимых. Рябь на море; лиловатый оттенок волн; воздух, настолько напоенный влагой, что по небу могли плавать киты. У нас не было никакой возможности определить причинно-следственную связь, любая деталь могла быть лишена какого бы то ни было значения, однако без всяких разумных на то причин мы угадывали во всем указания на близость Страшного суда. Мы чувствовали, что под волнами собираются силы и что на этот раз наш истощенный запас боеприпасов их не остановит.

Все предрекало близкую смерть. И, возможно, именно поэтому я еще несколько раз овладевал нашей пленницей. Ничто уже не имело значения. Не было никакой нужды предпринимать особые предосторожности, чтобы скрыться от Батиса. Смерть уже приготовилась причалить к нашему острову, и это была наша смерть; в подобных обстоятельствах человеку свойственно погружаться в свой внутренний мир. Кафф проводил бесконечные часы в каких-то никчемных занятиях, которые, однако, требовали усердия. Он старался отвлечься от реальности, починяя дверь или пересчитывая немногочисленные динамитные шашки, оставшиеся в нашем распоряжении. Батис различал их между собой, как крестьянин узнает своих коров, и даже придумывал им имена. Патроны, которые он считал особенно замечательными, – не имею понятия, на каком основании он выделял их среди прочих, – Кафф откладывал в сторонку и заворачивал в шелковый платок. Иногда он развязывал узелок и пересчитывал их, прикрыв глаза и дотрагиваясь до каждого пальцем, словно никак не мог запомнить наверняка точное их число. Батис знал, что его дотошность бесит меня, поэтому ему должно было казаться совершенно естественным, что я уходил с маяка – по крайней мере, так нам удавалось избежать ругани и ссор. Во время этих долгих отлучек я трахался с животиной. Иногда в домике метеоролога, но чаще всего в лесу, чтобы Батис не мог подкрасться незаметно. Таким образом, на протяжении этих дней нашего медленного умирания я редко виделся с Батисом. Хуже того: атмосфера на маяке как-то странно накалилась. И дело было не в том, что́ мы говорили друг другу, а скорее в том, о чем умалчивали. Враг все еще не решался покончить с нами, и мне было необходимо занять чем-нибудь голову. Я вспомнил о книге Фрэзера.

– Вы не знаете, куда запропастилась книга Фрэзера? Я ищу ее уже пару дней и никак не могу найти.

– Книга? Какая книга? Я книг не читаю. Этим занимаются только монахи.

Я не верил ни единому его слову. Зачем ему была нужна эта ложь? Неужели он испытывал ко мне такую неприязнь, что готов был даже помешать мне читать философскую литературу? Батис, который умел быть по-своему дипломатичным, не поднимаясь со стула, хлестнул меня неожиданными резкими словами:

– Вам нужны книги? Вы хотите развлечься? Вероятно, нам следовало бы поймать для вас живую лягушечку.