Альберт Пиньоль – Горе побежденному (страница 10)

На сей раз в камеру вошел человек, разительно отличавшийся от Вешателя Курей. Он представился мне как Генри Крэйвен, брат губернатора колонии и его первый помощник в самых различных делах. Совершенно очевидно, что дел этих было не слишком много, потому что он так скучал, что, услышав о «французском шпионе», запертом на складе, поспешил нанести мне визит. Несмотря на мои лохмотья, Крэйвен сразу понял, что перед ним молодой, но изысканно воспитанный человек, и стал обращаться со мной крайне уважительно. Он велел принести два стула и поднос с едой и напитками.

Я помню, что он был человек гордый, но при этом не надменный; долговязый, как росток спаржи в апреле, но при этом не кичившийся своим ростом. Лицо Крэйвена сразу всем запоминалось благодаря одной отличительной черте: между кончиком носа и краем верхней губы было слишком большое расстояние. Любой на его месте прикрыл бы эту пустоту волосяным покровом, присущим существам мужского пола, то есть усами, но в Америке считалось, что подобное украшение свойственно только птицеловам, охотникам и прочим людям низких сословий, поэтому физиономия Крэйвена напоминала морду благородного скакуна. Как бы то ни было, эта часть лица, обширная и пустая, придавала его физиономии скептическое выражение. По-французски он говорил вполне сносно. Итак, Генри показался мне хорошим человеком, хотя и весьма недалеким, как те глупцы, которых ссылают на галеры, а они радуются, что им подарили весла.

Я рассказал ему о визите Вешателя Курей, и поведение этого негодяя возмутило Крэйвена.

– О господи! – воскликнул он. – Французский аристократ попадает в наши края, и с ним так обращаются! Вы, наверное, подумаете, что жители Каролины просто жуткие дикари.

Крэйвен успокоил меня, сказав, что занимает более высокую ступень в местной иерархии, нежели Чикен, и теперь моя персона находится под его надежным покровительством. Правда, он попытался также оправдать поведение Вешателя: Чикен начал с торговли на границе, но однажды понял, что убивать индейцев во имя общественного блага гораздо веселее, чем торговать с ними ради личной выгоды. И следует иметь в виду, что Чикен весьма своеобразно интерпретировал понятие «свободная торговля» с индейцами. Обычно злодеев, которые жгут дома, крадут скот, убивают мужчин и женщин и давят подковами лошадей детские головы, карают без всякого суда. Однако в Америке традиции взаимоотношений с индейцами весьма либеральны, и поэтому Чикен поднялся не по ступенькам эшафота, а по служебной лестнице, и в результате всех повышений его назначили командующим каролинским ополчением.

Крэйвен извинился за своего подчиненного, приказал, чтобы нам принесли бисквиты; когда мы удобно устроились на своих стульях, он, изящно скрестив перед собой руки, уперся ладонями в бугристые колени и спросил:

– А скажите мне, юноша, какие новости вы нам принесли из Старого Света?

Поначалу я подумал, что его любезный тон – часть подготовленного спектакля, в котором Вешатель Курей и Крэйвен заранее распределили роли. Однако мой собеседник продолжал расспрашивать меня о всяких глупостях вроде оттенка пудры, которая была в моде среди парижских аристократов, и тому подобной ерунде, пока я не убедился наконец, что они не сговорились.

Мой опыт позволяет мне заключить, что Америка по большому счету породила два типа людей. Один из них – чванливый невежда, отвратительный грубиян, чья спесь может соперничать лишь с его тупостью. Суровая природа приучает его к насилию, и из-за этого он хватается за оружие, не испытывая никакого стыда или угрызений совести. Подобный человек не умеет жить в цивилизованном обществе, ибо даже не подозревает о существовании такового; при любой беседе о высоких материях он способен лишь натужно пыхтеть; он не знает иных ароматов, кроме запаха пороха, самогона и пропотевшей рубахи. Не стоит и говорить, что Джордж Чикен, Вешатель Курей, принадлежал к этому первому типу. А Крэйвен, великодушный и легкомысленный, улыбчивый и невероятно наивный, – ко второму.

О этот Крэйвен! Я прекрасно помню Генри Крэйвена. В Америке все люди равны и настолько свободны, что из Европы это очень трудно понять. В их мире отсутствуют идеалы, потому что все цели ими уже достигнуты. И, хотя устройство их общества достойно всяческих похвал, равенство американских колонистов заставляет их смотреть на мир свысока и не позволяет им видеть реальную жизнь. Разрешите мне привести один пример: чтобы вызвать сочувствие Крэйвена, в ответ на его настойчивые просьбы я подробно рассказал ему обо всех моих злоключениях, начав с обучения в Базоше и закончив осадой Барселоны. Я не стал преувеличивать масштаб каталонской трагедии (если вы читали о моих приключениях, то знаете, что никакой нужды преувеличивать не было), и Крэйвен слушал мое повествование с энтузиазмом мальчишки. Когда я описывал победы барселонцев, он радостно восклицал «браво!» или «ура!», словно пережил всю войну на стороне каталонцев, а когда речь зашла о падении города в тот страшный день, 11 сентября, ему пришлось пустить в ход свой большой платок, чтобы утереть катившиеся градом слезы. Но я заметил одну чрезвычайно интересную деталь: как только Крэйвен осушил свои слезы, он моментально успокоился и выглядел точно так же, как в начале нашего разговора.

Это явление нетрудно объяснить. С точки зрения американцев, Европа находится так далеко, а они так легкомысленны, что путают рассказы о действительных событиях в заморских землях с выдуманными историями. На самом деле Крэйвен даже не понял сути моего рассказа – до него не дошло, что каталонцы сражались за свою свободу и проиграли войну этому сумасшедшему тирану Филиппу Пятому. Если бы мой собеседник это понял, он бы не задал самый наивный вопрос за всю историю Америки. А он вздохнул и спросил:

– Боже мой, неужели король мог допустить нечто подобное?

Мне следует уточнить, что на протяжении своей жизни я побывал в Америке несколько раз и обстановка там в революционный период 1775 года разительно отличалась от скромной жизни колоний 1715-го. Однако вопрос Крэйвена был весьма показателен для той политической изоляции, в которой жили американцы. Он не мог себе представить преступного монарха, точно так же, как инженеру никогда не вообразить стену, построенную из человеческих черепов. В принципе, подобное явление возможно, но сама мысль о нем вызывает такое отвращение, что никому и в голову не приходит всерьез его обдумывать. Я не стал ему отвечать, ибо видел перед собой счастливого в своей наивности человека, до такой степени не имевшего ни малейшего понятия о гнусностях Европы, что просвещать его было бы просто непристойно. А кроме того, совершенно бесполезно: он никогда бы мне не поверил.

Крэйвен был от природы благороден. А поскольку Америка так далека от Европы и все моды доходят до этого континента гораздо позже, он все еще верил в столь устаревшее понятие, как честь.

– Ну хорошо, я должен вас ненадолго оставить, – сказал он. – Мне следует решить несколько вопросов, и в том числе заступиться за вас перед Чикеном, чтобы он не тратил понапрасну веревки для вашей шеи. Вы останетесь здесь один и могли бы воспользоваться случаем и сбежать, но я знаю, что имею дело с бывшим учеником самого маркиза де Вобана. Дайте мне слово, что дождетесь моего возвращения, и я не буду даже запирать дверь на замок.

Я горделиво выпятил грудь и проклокотал:

– Как можно подвести вас, такого благородного господина? Дайте мне возможность, и я докажу вам, что столь же честен, как вы.

Удовлетворенный моим ответом, Крэйвен кивнул и вышел, закрыв за собой дверь аккуратно и нежно, как это делают родители, чтобы не разбудить спящего ребенка.

Я подождал совсем чуть-чуть, а потом выпрыгнул в окно и смылся оттуда.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд возмущается и корчится так, словно у нее болит живот. Обмануть законного правителя! Нарушить слово, данное такому приятному господину, как Генри Крэйвен, и прыгать через окно, как последний воришка, застигнутый врасплох!

Но вот что говорит нам память: на последних этапах Войны за испанское наследство английское правительство, ранее заключившее союз с Каталонией, едва увидев выгоду, отдало страну на растерзание Бурбонам. Поэтому, рассуждая здраво, можно было задать себе вопрос: если англичане отдали всю мою страну французским и испанским Бурбонам, что им могло помешать отправить и меня в какую-нибудь испанскую или французскую провинцию? Кроме того, я уже рассказал, что за типы проживали в этой самой Каролине. И если Америка была задницей мира, то ее колонисты оказались порядочным говном. Согласен, Крэйвен представлялся мне человеком честным, но я мог рассчитывать только на его слово, чтобы не превратиться в куренка с петлей на шее в лапах Вешателя Курей.

Согласимся и с тем, что план моих дальнейших действий был далек от совершенства. Мне казалось, что где-то на западе находится Французская Луизиана, и мне пришло в голову двигаться в этом направлении: там я мог с легкостью выдать себя за француза, потому что воспитывался в Бургундии. А потом можно что-нибудь придумать. Представьте себе, что происходило в моей душе: я потерпел поражение, потерял половину лица и оказался в незнакомых краях совершенно один. К тому же мне пришлось бежать сначала от европейцев, а теперь еще и от колонистов Каролины. Очутившись за пределами Порт-Ройала, я уселся под каким-то деревом и зарыдал, оплакивая всех мучеников, погибших на бастионах Барселоны, всех безымянных героев и дона Антонио. Но в первую очередь моих дорогих Амелис и Анфана.