Альберт Пиньоль – Фунгус (страница 9)

Наездник пришпоривал своего коня, заставляя двигаться в нужном направлении. Это оказалось непростой задачей. Хик-Хик хотел научить Кривого простым сигналам: удар по правому плечу означает «поворачивай направо», по левому – «поворачивай налево», а если хозяин положит руку на перепонки подбородка и потянет назад, следует остановиться. Но гриб не мог этого уразуметь или понимал приказы по-своему. Хик-Хик приходил в отчаяние, когда гриб неожиданно останавливался или хуже того – начинал бегать кругами вокруг какого-нибудь дерева, точно слепой, потерявшийся в лабиринте. Однако в результате им таки удалось добраться до осталя.

Трагические события – изнасилование Майлис и схватка с Касианом – произошли всего несколько дней назад, но казалось, прошла целая вечность. Сейчас снежный ковер застилал все окрестности, словно очищая природу от грубости и грязи, которые несет с собой присутствие человека. Хик-Хик спешился, осторожно, как вор, подошел к двери, приоткрыл ее и вошел, озираясь по сторонам.

Дом казался замерзшим кладбищем. Видеть постоялый двор таким пустым было непривычно. Закрытые ставни не пропускали ни единого луча света, внутри царил мрак. Огонь в очаге давно умер, и ледяной воздух устремлялся в легкие, стоило сделать вдох. Картина резко отличалась от привычных сцен, когда населявшие дом пурпуры ели, спали, обогревались, наигрывали свои странные песенки или вытирали жирные руки о рубашку Хик-Хика. А сейчас даже Лысая Гусыня куда-то запропастилась. Куда она могла подеваться? Хик-Хик ненавидел гусынь. Пурпуров тоже ненавидел, и причиной тому была не их преступная деятельность, а реакционное сознание. Как прирожденный горожанин, Хик-Хик ненавидел горы. Может ли существовать что-либо более отличное от средиземноморского города, чем осталь в Пиренеях? Впрочем, по здравом размышлении, Барселону он тоже терпеть не мог. Таким людям везде и всегда неуютно.

Хик-Хик обернулся и увидел через плечо, что Кривой, которого он оставил на дворе, вошел в дом.

– А тебе чего здесь надо? – спросил он.

Чудовище, как обычно, неотступно следовало за человеком и сейчас застыло в центре помещения, прямое, как столб, а его физиономия по-прежнему напоминала гримасу ребенка, сдерживающего слезы. Однако, если в кауне монстр следил исключительно за Хик-Хиком, здесь он нашел себе другой объект для наблюдения: задрав голову, Кривой разглядывал потолок, словно не мог уразуметь, для чего в доме служит крыша. Его ногам, точнее, сотням корней, служившим ногами, казалось, не нравилось ступать по деревянным половицам. Хик-Хик в шутку предложил ему бутылку винкауда:

– Хочешь, товарищ? – насмешливо спросил он, но в следующий миг забыл о грибе.

Он вспомнил о Майлис.

Бедная Майлис. Их было девять, девять пурпуров. Наверняка они заткнули ей рот лиловым колпаком; эти негодяи сами говорили, что их колпаки помогают затыкать глотки фемнам. Как они ее изнасиловали? У мерзавцев, скорее всего, не хватило терпения ждать своей очереди. Ее завалили на стол и сорвали с нее одежду. Русая и белокожая Майлис, такая нежная, верещала, как пойманный бельчонок, покуда со всех сторон бедняжку осаждали эти мужланы.

Хик-Хик незаметно для себя самого запустил руку в штаны, а кончив, вытер о ножку гриба: сперма смешалась с грибной слизью, густой, как утиный жир. Пора было возвращаться. Кривой сплел из своих рук-корней подобие огромной корзины, куда его повелитель сложил всяческую провизию и прочий скарб. Когда гриб оказался нагружен, как пять мулов, – несколько дюжин бутылок винкауда, бутыли с маслом, сало, кукурузные початки и примороженный белый зельц, – Хик-Хик снисходительно похлопал его по спине:

– Товарищ, давай я расскажу тебе о главном принципе нашего Идеала: «каждому по потребностям». Не сомневайся, товарищ Кривой, я помогу тебе заполучить все, что требуется гигантскому грибу: солнечный свет, влажное и тенистое место и прочую ерунду. Но я не гриб, у меня другие нужды. И, когда ты перевозишь мои вещи, твое пролетарское достоинство растет благодаря нашей солидарности.

С этими словами Хик-Хик уселся на шляпку гриба, удобно расположив ягодицы на его голове, и серьезно заявил:

– Придется тебе усвоить, товарищ Кривой: не все равенства равны.

Любой человек на месте Касиана не стал бы противиться верной смерти. Он потерял столько крови, что ее бы хватило на добрую половину бочонка, одна пуля застряла в правом бедре, другая снесла кусок черепа. К тому же он лежал в снегу в Пиренейских горах. Пурпуры много раз говорили: смерть от холода – самая приятная, и были правы. Тело его повторяло: «спи, спи, спи», усталость отяжеляла веки. И пусть все решает природа.

Нет! Раненый сказал себе, что на то он и Касиан, прямой потомок славного рода, восходящего к Филоме, самому отважному рыцарю при дворе императора франков, Людовика Третьего Слепого, чтобы ни за что не сдаваться. Ему было судьбой предначертано найти источник Власти.

Проклятый Хик-Хик, этот филь де кана! Так на здешнем наречии звучало выражение «сукин сын». Ненависть может способствовать жизни: если Касиану была необходима еще одна причина, чтобы бороться за существование, она у него появилась. Он мечтал отомстить негодяю. В душе Касиан был торговцем, а хороший торговец знает, что отмщение – не более, чем вид долга, который оплачивается не товарами, а удовлетворением. И свой долг Касиан собирался получить с лихвой.

Но для начала придется спастись самому, а это задача не из легких. Он был наполовину погребен под плотным слоем холодного снега в глубине неизвестного оврага. Простреленное бедро не позволяло двигать ногами. Стоило бедняге сделать попытку пошевелиться, как резкая боль пронизывала его тело. О голове лучше было и не думать: пуля снесла часть лысины, словно крышку с кофейника. Правда, не все было так плохо: видимо, повредился только череп, а не мозги, иначе он бы не рассуждал столь здраво.

Касиан обладал недюжинной силой, однако вырваться из снежного плена оказалось адски трудно. Ему пришлось здорово поработать коленями и особенно локтями, чтобы освободиться из заточения. Свобода далась бедняге ценой ужасающей одышки и овладевшей всем его существом чудовищной усталости. От потери крови он слишком ослабел для того, чтобы прокладывать путь в долину, к цивилизации, к жизни. Когда, лежа на снежном ковре, Касиан понял это, слезы ярости покатились по его щекам. Снег лежал метровым слоем, а рана в бедре и общая слабость не позволяли двигаться вперед. В теле осталось слишком мало крови, и продвигаться сквозь плотные снежные дюны, отделявшие его от Вельи, он не сможет.

Оставался один выход. Раз основной путь перекрыт, следовало спланировать новый маршрут. И такой маршрут существовал, но граничил с самоубийством.

Когда-то один пурпур рассказал ему историю пастуха, который попал в подобное положение. Несчастный оказался в горах в полном одиночестве, к тому же был ранен: у него оказались раздроблены оба колена. И тогда пастух решил скатиться по склону, превратив свое тело в подобие бочонка. Он прижал руки к груди и, вращаясь, двинулся вниз. Правда, это случилось летом, когда в горах нет тайных ловушек. Но сейчас наступила зима, кругом лежали сугробы, и под обманчивым белым покровом скрывались страшные ямы – расселины. Эти глубочайшие колодцы с хищными воронками, спрятанными под снегом, вели прямиком в пасть сатаны. Стоило упасть в расселину, и он бы пропал навсегда.

Но лучше не думать об этом. Касиан оттолкнулся и покатился вниз. Докатываясь до небольших ровных площадок, он разгребал снег, откапывал камни и бросал перед собой. Иногда снаряды-разведчики исчезали в нескольких метрах от него, поглощенные снегом. Благодаря этой простой уловке ему удавалось найти безопасный маршрут.

Но очень скоро Касиан выбился из сил; поиск камней отнимал последние силы, а он и так был на грани изнеможения, руки плохо слушались. Раны болели, ему было холодно, очень холодно. Мороз и усталость угробят его быстрее, чем расселины.

Придя к такому заключению, Касиан положился на судьбу и, не раздумывая, покатился вниз. Если встречался ровный участок, он поднимался на ноги и, хромая, ковылял к следующему склону, бормоча под нос: «Я – Касиан, потомок Филоме, и когда-нибудь я узнаю, где скрывается Власть». Он катился и катился, понимая, что любая минута может стать последней. И под конец его так умотало, что казалось, весь мир вертится вокруг него.

Наконец он очутился на пологом склоне. Этот участок был последним: с безграничным ужасом Касиан понял, что тело перестало вращаться и падает прямо вниз. Он завопил от ужаса. Расселина! Она поглотит его, и никто и никогда об этом не узнает. Это конец!

Но нет. Это был не конец. Он приземлился в неглубокую выемку возле самой дороги, которая пересекала долину. Еще один день, и дорогу завалит снег, но сейчас путь был открыт. Касиан улегся на обочине и стал ждать, приложив снег к ране на голове, чтобы прекратить кровотечение. Больше несчастный ничего сделать не мог, отныне все решала Судьба. Если кто-нибудь проедет мимо, он будет спасен, если же нет – сдохнет, как собака.

Судьба оказалась к нему благосклонна. Очень скоро Касиан услышал топот копыт и скрип телеги.

Существует закон, из которого нет исключений: именно те субъекты, которые с презрением относятся к христианскому милосердию, пользуются его дарами больше других. Если бы Касиан нашел на обочине раненого, то, скорее всего, спокойно проехал бы мимо. Но сейчас этим раненым был он сам, а потому, увидев приближавшуюся телегу, вытянул руку вверх и взмолился о помощи: