Альберт Пиньоль – Фунгус (страница 64)

– Monseigneur[25] Касиан, – спросил Зверь равнодушным тоном, который обычно был ему не свойственен. – Вам еще не надоел этот гвалт?

– Как прикажете, – ответил его проводник тоже без излишних эмоций.

Артиллеристам дали приказ открыть огонь. Они зарядили пушки картечными гранатами, которые разлетались на тысячу осколков, и пальнули по валунам одновременно из всех шести стволов. На каменную гряду обрушилась железная буря, некоторых фунгусов сразу разорвало на мелкие кусочки. Особенно досталось тем, кто взобрался на белые камни и дразнил оттуда противника, размахивая руками. Картечь отбрасывала их назад и вверх, словно кукол, отрывая руки и ноги.

Хотя большим умом dragons не отличались, полными идиотами они не были: выжившие после первого залпа пушек попрятались за камнями. Такая уж им выпала доля: страдать, выжидать и терпеть артиллерийский огонь; надо было выстоять, пока не подойдет подкрепление. Выстоять, несмотря на оглушительный грохот, снаряды и ранения. В том, что Коротыш придет к ним на выручку, они не сомневались. Как можно предавать сомнению слово фунгуса? Даже если раньше они насмехались над собратом, самым маленьким и жалким из них. Коротыш, подобно Кривому во время Великой битвы, спасет род фунгусов от гибели.

«Девица в кринице воды набрала… Девица в кринице…» – мурлыкал Хик-Хик себе под нос.

Никогда прежде не приходилось ему оказаться в такой ловушке. Даже тюремная камера, где его лупили железными прутами, а он кричал «Хик, хик!», и та была лучше. Чудовища превратили его комнату в тюрьму, а хуже всего было то, что у него кончился винкауд. Словом, дело дрянь.

Он владел всем и все потерял. В его распоряжении были легионы чудовищ, его любила самая прекрасная женщина Пиренеев. У него был Идеал. А теперь не осталось ничего, кроме гусыни с лысой головой. И сам он томится в заключении под сводом горы, и его ждет печальная участь. Что с ним сделают? Хик-Хик провел ладонью по лицу: ему не хотелось думать об этом. Он всегда считал Кривого товарищем, самым близким из фунгусов, а теперь получается, что именно этот фунгус станет его судьей. По крайней мере, так оно выходило по словам Коротыша, и это терзало Хик-Хика. Он понял свою ошибку, типичную для диктаторов: тираны уверены, что народ их обожает, покуда этот же самый народ не отправит их на виселицу.

Неожиданно Хик-Хик услышал вдали какой-то шум. Он поднялся на ноги и высунулся из окна, которое прорубили в стене по приказу Майлис. Где-то шло сражение: взрывы, крики, ружейные залпы. Ветер доносил до него грохот артиллерии La Bête, стрелявшей по фунгусам, которые укрылись за валунами. Бомбы, картечь. Нет, самого сражения он видеть не мог – оно проходило слишком далеко – и слышал только его отзвуки. Похоже, ему крышка. Вот вам и доказательство того, что каким бы скверным ни казалось нам наше положение, оно всегда может стать еще хуже: если удастся избежать гибели от рук фунгусов, жди гибели от военных. Как ни крути, от смерти не уйдешь.

Любой на его месте пришел бы в отчаяние, но только не Хик-Хик. Им неизменно двигал тараканий инстинкт: эти существа даже в самой безнадежной ситуации находят выход. Бедняга снова высунул голову в прямоугольное окно и посмотрел вниз. Нет, этим путем не уйти: за окном спускалась гладкая отвесная скала. До более или менее пологого склона оставалось метров сто или даже больше, и только внизу появлялась растительность, а затем лес. А на вершине завывал ветер, словно живое существо, которое с издевкой хлестало его по лицу. Майлис тоже собиралась бежать через окно, но она рассчитывала на совместные усилия двоих человек: они бы тайно сплели прочные веревки и заботливо помогали друг другу во время спуска. А теперь Хик-Хик остался в одиночестве. Без веревок, без ничего.

Он попробовал открыть дверь, но попытки не увенчались успехом. Фунгусы забаррикадировали вход, задвинув снаружи дверь огромной каменной глыбой, в сто раз больше, чем сам Хик-Хик, и заключенному ни за что на свете не удалось бы ее открыть. Хик-Хик язвительно захихикал. Таковы они, эти фунгусы: ни в чем не знают меры, палят из пушки по воробью и для решения пустяковой задачи прилагают колоссальные усилия. Нет, даже сотня человек не открыла бы эту дверь.

Единственным путем к спасению становилось окно: прямоугольный проем над бездной. Этот вариант имел один существенный недостаток: любой человек, попытайся он спуститься по гладкой отвесной стене, непременно бы сорвался, переломал все кости, и его бы ждала неизбежная гибель. Скала была совершенно гладкой: ни выступов, ни трещин. Однако ничего другого не оставалось: или бежать через окно, или дожидаться приговора фунгусов. Приговора Кривого.

В биографиях выдающихся людей иногда рассказывается, как люди эти находят путь к спасению благодаря выдающимся способностям. Но происходит так потому, что большая часть биографий пишется именно о людях великих. Если бы кому-нибудь пришло в голову написать биографии людей маленьких, заурядных и недалеких, обнаружилась бы удивительная закономерность: гораздо чаще, чем может показаться, дураки спасают шкуру благодаря собственной глупости. Хик-Хик, прозябавший в заключении в компании Лысой Гусыни, сказал себе: «Схвачусь-ка я за лапы этой птицы. Конечно, гусиха не летает, зато у нее большие крылья. Если я сорвусь со скалы, она их раскинет, замедлит падение, и мне удастся избежать смерти».

Итак, благодаря нелепой затее Хик-Хик набрался храбрости и решился предпринять отчаянный спуск. Он надел ту самую одежду, в которой объявился в горах: застегнул четыре чудом сохранившиеся пуговицы на черном пальто и нахлобучил поглубже – до самых ушей – котелок, чтобы его не сдуло ветром. Потом схватил Лысую Гусыню правой рукой за лапы, перевернул вниз головой, как курицу, и вылез из окна, чтобы начать спуск.

Сначала он повис над пропастью, ухватившись одной рукой за неровный край оконного проема и держа в другой гусыню. Ветер раздувал полы его пальто, и оно казалось раскрытым зонтом. Хик-Хик понимал, что рано или поздно упадет: скала была слишком гладкой, ни трещинки, ни выступа, за которые можно было бы ухватиться. При спуске он мог использовать только одну руку, потому что в другой на манер трости держал птицу. Несмотря на то, что гусыня отчаянно вырывалась, гогоча и размахивая крыльями, ему удалось поочередно поставить ноги сначала на три чуть заметные выемки в камне, затем – на четыре, словно спускался по лестнице. Но дальше носки его ботинок не нашарили следующего уступа, и он, как и следовало ожидать, сорвался вниз.

Ни один человек на свете не выжил бы после такого падения. Хик-Хик летел в пропасть, крича гусыне: «Лети, лети!» – и крепко сжимая ее за лапы. План оказался никуда не годным: несчастная птица не воспарила и не замедлила падения. Она еще отчаяннее размахивала широкими и мускулистыми крыльями, но поскольку никогда раньше не летала, не удавалось ей это и сейчас. Несмотря на все усилия, она падала вниз, увлекаемая толстопузым человечком, и теряла по дороге перья. Человек и птица рухнули на землю там, где начинался чуть более пологий участок горы.

От удара Хик-Хик чуть не потерял сознание. Он свернулся клубочком, как делал это в кутузке, когда его лупили железными прутьями. Скорее всего, именно это его и выручило: он покатился кубарем, подскакивая на камнях. Искры сыпались из глаз, тем не менее каждый такой удар приближал его к спасению.

Теперь бедняга уже не летел в бездну, а с невероятной, космической скоростью катился по откосу, наклон которого составлял около восьмидесяти градусов. Его тело вращалось, натыкалось на выступы и отскакивало от них; камни рвали одежду, ранили руки, ноги, лоб и брови. Это было похоже на бесконечные побои: удар за ударом, удар за ударом. Но не зря же он был Хик-Хиком. Хик-Хиком! Тем самым человеком, который издевался над полицейскими, когда те его избивали, человеком, смеявшимся над их железными прутьями. Некогда его спина выдержала множество тычков и пинков, к тому же теперь старое черное пальто смягчало удары. Котелок защищал голову, словно шлем, а густая борода предохраняла подбородок. Если кто-то и ухитрился выжить после такого падения, то только он – дуралей Хик-Хик.

На самом деле все произошло очень быстро. Когда бедняга захотел понять, что происходит, он уже не катился, а скользил, точно санки, несущиеся вниз по снежному склону: на пути ему попался небольшой участок земли, где последние клочки белого снега сопротивлялись лету. Наклон становился все более пологим, и скорость постепенно снижалась. Его тело катилось еще целую вечность, но наконец остановилось, словно нос корабля, уткнувшийся в берег, устланный древесной трухой. Если бы во время падения он натолкнулся на какой-нибудь твердый предмет – большой пень или острый выступ скалы, то наверняка сломал бы себе хребет. Теперь он замер, не решаясь пошевелиться, как будто не верил, что остался в живых.

Котелок, надвинутый на уши, по-прежнему сидел на голове. Хик-Хик потихоньку пополз, словно старый ленивый морж. Все тело покрывали ссадины и ушибы, но он был жив. Лысая Гусыня неуклюже спланировала и приземлилась поблизости. Хик-Хик покосился на птицу: по сути дела, его спасла она. А может, его собственная глупость: кому еще могло прийти в голову использовать старую лысую гусыню в качестве летательного аппарата? Только такому идиоту, как он. Но если бы не идиотская идея, он бы никогда не отважился на подобный отчаянный шаг. А он решился и остался жив, цел и почти невредим. И был свободен – по крайней мере сейчас.