Альберт Пиньоль – Фунгус (страница 39)

Альбан мертв! Самый нежный и беззащитный малыш на свете! Хик-Хик вытащил из-за пояса лефоше и приставил дуло к голове Кривого.

Он принял решение выстрелить, фунгусы ощутили его намерение, и прежде, чем палец Хик-Хика нажал на курок, сотня чудовищ набилась в осталь, и сотни тысяч спор засверкали в воздухе. Человек, в свою очередь, ощутил тревогу монстров. Он собирался убить Кривого, первого из фунгусов, того самого, который возглавил контратаку во время Великой битвы и спас их всех.

Теперь фунгусы заполняли пространство внутри дома и вокруг него; они заглядывали через окна – дюжины, нет, сотни желтых глаз смотрели, не мигая, на руку, сжимавшую револьвер. Коротыш испускал больше спор, чем все остальные; рот монстрика был приоткрыт, конечности нервно подрагивали. Его толстые веки лихорадочно открывались и смыкались. Он смотрел то на Хик-Хика, то на дуло револьвера с беззвучной мольбой: не делай этого, не делай. А вот и сделает. На то он и Хик-Хик! Он обладает Властью и может творить все, что ему заблагорассудится, тем более этот безмозглый фунгус убил Альбана – самого невинного малыша на свете! И к тому же сына Майлис.

В ярости Хик-Хик покрепче прижал дуло пистолета к голове Кривого, который никак не реагировал на происходящее. В воздухе раздалось странное жужжание, словно вдруг где-то откуда ни возьмись появился пчелиный рой. Это был не просто звук, а нечто большее: воздух содрогался, в нем висела глухая тревожная тишина. В эту минуту все фунгусы собрались вокруг осталя, словно стая голубей, слетевшихся на корку хлеба. Наполнившие воздух споры, гуденье растревоженного улья говорили Хик-Хику: «Не делай этого». Он ощущал их приказ так же отчетливо, словно читал эти слова в заголовке газеты. Лысая Гусыня замахала крыльями. Ей стало страшно.

Хик-Хик хотел казнить Кривого. И не ради справедливости, а в порыве чувства более сильного: непреодолимого желания выместить свою злобу. Однако он не выстрелил. Почему? Потому что не смог. Не сумел. Они не дали ему это сделать. Они не позволили.

Хик-Хик не выстрелил. И опустил револьвер.

Напряжение спало. Споры, летавшие в воздухе, медленно опустились на пол, как стружка в столярной мастерской. Фунгусы моментально успокоились, словно погрузились в сон.

– Однажды ты спас меня от медведя, – сказал Хик-Хик Кривому. – Теперь мы квиты.

Однако фунгусы умели читать его душу и, несмотря на слова повелителя, знали, что он не выстрелит, хотя и желает это сделать. Дабы как-то скрыть свою слабость и не уронить авторитет, Хик-Хик обратился к Кривому с такой речью:

– Ты не выполнил мой приказ, чертов фунгус, и смерть была бы для тебя слишком легким наказанием. Нет, ты не сойдешь с этого места и будешь смотреть на угасающий огонь. И проведешь так много-много дней, размышляя о содеянном, подлый урод, пока в один прекрасный день, когда ты будешь ожидать этого меньше всего, я снова не переступлю этот порог и не спрошу у тебя, как мог ты совершить подобную низость. Тебя ждет суд. И я вынесу приговор.

С этими словами Хик-Хик вышел из осталя, фунгусы молча последовали за ним. Казалось, напряжение спало и ему удалось утвердить свою власть над чудовищами. Однако это была не победа. Он прекрасно знал, что потерпел поражение.

В тот день Хик-Хик получил крайне неприятный урок. Суть его была такова: даже абсолютная власть никогда не бывает абсолютной. Отныне перед ним стоял неразрешимый вопрос: если он не при делах, кто же командует на самом деле?

Бедняга добрался до своей кауны, и его взяла такая тоска, какой он не припоминал. Он потерял не только Кривого, своего первого и лучшего фунгуса, но и авторитет тирана, умеющего подмять под себя окружающих. Глядя на толпящиеся со всех сторон грибные рожи, Хик-Хик чувствовал, что больше не сможет ими командовать, что связь между ним и чудовищами, основанная на беспрекословном подчинении, ослабела, словно размокшая бечевка. Но даже не эта потеря была самой страшной: он навсегда потерял Майлис. Завтра она вернется, но как рассказать о случившемся, глядя ей в глаза? Вся Власть этого мира ничем ему не поможет, когда она поднимет перед его лицом свой указательный палец и спросит: «Что ты сделал с моим сыном?»

Наконец Хик-Хик добрался до кауны и до Пустой горы, но внутрь заходить не стал, а остался у входа, чтобы немного погреться. Он велел принести винкауд и стул, уселся под дверью, подставив лицо солнцу, закрыл глаза и, замерев, точно ящерица, принялся размышлять о предстоящих событиях.

Завтра утром он снова ее увидит, в этом у него не было ни малейшего сомнения. Сидя на стуле и прихлебывая из бутылки, Хик-Хик говорил себе: «Я встречу ее как республиканскую королеву, как царицу Пиренейских гор. Весь мир окажется у ее ног, и она будет взирать на его мельтешение с самых высоких вершин. Она получит в свое распоряжение целую армию товарищей, безмозглых, но услужливых. Майлис простит меня за то, что я ее похитил, и мы будем счастливы».

Однако с каждым новым глотком Хик-Хик все отчетливее понимал полную невозможность такого исхода, независимо от того, скроет он от нее смерть Альбана или во всем признается. Майлис рано или поздно отвергнет его и проклянет. Каждый раз, придя в своих размышлениях к такому выводу, он подумывал плюнуть на любовь, здоровье и саму жизнь, делал еще пару глотков из бутылки и спрашивал себя: «А если рассудить, что нужно настоящему мужику?» И сам себе отвечал: «Диван, бутылка и баба, которая займет меньше времени, чем бутылка».

Покончив с первой порцией винкауда, Хик-Хик послал фунгусов за второй и решил, что не стоит морочить себе голову. Он дождется ее прямо здесь, сидя на этом деревенском стуле, словно на троне. Миновав проход между двумя скалами, ведущий к дверям кауны, Майлис увидит его. А уж он встретит любимую с достоинством революционера, уверенного в победе. Вся его поза будет выражать гордость, непреклонность и бесстрашие, а вокруг выстроятся товарищи фунгусы. Столь торжественный прием непременно поразит воображение его возлюбленной.

Одной из самых любимых вещей Майлис был чемодан из крокодиловой кожи. Она сложила туда все необходимые и дорогие для нее вещи, уверенная в том, что отправляется туда, откуда не будет возврата.

Надеяться было не на что. Когда-то она прониклась симпатией к чужеземцу, превратившемуся с некоторых пор в неисправимого безумца, готового на чудовищные преступления, и вот он возглавил армию монстров и решил ее похитить. Хик-Хик потребовал у градоначальника отправить к нему дочь, в обмен обещав пощадить город, и тот согласился на сделку. Решение отца ранило Майлис сильнее всего. На первом месте для него стояла политика, и сейчас он жертвовал дочерью во имя всеобщего блага. Оба знали, что ей ничего не оставалось, как поддаться на этот шантаж.

Градоначальник вошел в ее комнату и, глядя на кувшин с букетом розмарина, заявил, что она еще может передумать. Отец сам не верил ни единому своему слову, и оба это прекрасно знали. Его дочь, занятая выбором одежды, не потрудилась даже ответить. Майлис была женщиной с характером, но вовсе не героиней – это разные вещи. Однако если бы она отказалась отправиться в горы, то не смогла бы жить дальше, постоянно упрекая себя за гибель двух тысяч человек, которых могла спасти. Майлис была филологом; а на всех языках, на которых говорили в долине, слово «жертвоприношение» писалось почти одинаково.

Майлис выбрала черное, очень удобное платье. Она собиралась ехать на велосипеде, пышная юбка на самом деле была широкими штанинами – и в этом наряде вышла из дома. В одной руке она держала зонтик, в другой – чемодан из крокодиловой кожи. В полном одиночестве шагала она вверх по пустынной улице и вдруг обнаружила, что все жители городка собрались на окраине, чтобы с ней попрощаться. Она не ожидала ничего подобного и не нуждалась в их признательности. Однако Майлис ошибалась: соседями двигала не благодарность, а нездоровое любопытство. Всем хотелось поглазеть на ее гибель, а вовсе не поблагодарить.

Люди расступились в полном молчании, словно Майлис – преступница, идущая на эшафот. Все заглядывали ей в глаза, но она не обращала ни на кого внимания и решительно шагала вперед, возмущенная их взглядами, непристойными взглядами трусов. Майлис прошла через толпу, не останавливаясь. Мужчины и женщины остались у границы городка, обозначенной последними домами. Дальше начиналась грунтовая дорога, по краям которой стояли деревья. Ступив на нее, Майлис продолжила путь, но вдруг обернулась, словно ее мучил какой-то вопрос, на который она никак не могла ответить. Посмотрела на соседей, столпившихся в конце улицы, и обратилась к ним с такой речью:

– Он – градоначальник, вот почему вы ему подчиняетесь. Но справедливо и другое утверждение: мой отец одобряет ваше понимание закона и приличий. И если бы не это, если бы он не следовал вашим понятиям о миропорядке, вы бы не потерпели его власти ни минуты, ни доли секунды. А значит, никто так не угнетен, не порабощен и не зависим, как ваш правитель.

И с этими словами она повернулась к горожанам спиной и зашагала по грунтовой дороге, не оборачиваясь. Здесь начинались владения фунгусов: по обе стороны дороги тянулся густой лес, заваленный сухими ветками и сосновой хвоей, а на обочинах росли колючие кусты, готовые поранить ей ноги. Фунгусы могли притаиться где угодно, а она их даже не заметит.