Альберт Пиньоль – Фунгус (страница 25)

– Настоящий храм дьявола, – пробормотал сержант.

Трое военных смотрели вверх и не заметили, как к ним приблизилось маленькое существо. Им показалось, что кто-то шлепает по полу мокрыми босыми ногами. В полутьме они различили странное создание в перьях с перепончатыми лапами.

В любой драме обычно присутствует элемент комедии – как ни странно, этим элементом была гусыня. Самая обычная гусыня! Птица загородила непрошеным гостям дорогу, взглянула на них своими наглыми глазками и пронзительно загоготала: «Га-га-га! Га-га-га! Га-га-га!»

На расстоянии пятидесяти шагов от гусыни стоял один из монстров и рассматривал пришельцев своими желтыми глазами. Его ветвистые руки были заняты: в них он держал щебень и обломки породы. С людьми монстр столкнулся случайно и от неожиданности застыл. Только глаза пристально смотрели на чужаков. Сержанта поразило непривычное чувство: казалось, чудовище не просто их разглядывает, но и прослушивает их сердца. При этом оно никак на них не реагировало, словно страх и боль людей оставляли его равнодушным. Но тут случилось нечто неожиданное: один из солдат пнул гусыню ногой, словно мяч. Монстр выронил свою ношу, а сержант закричал:

– Уходим, уходим!

На склоне их ожидали остальные солдаты.

– Назад, отступаем! – приказал Малагенец, уводя отряд по дорожке, протоптанной между скал.

Они заняли превосходную позицию: двадцать винтовок целились в узкий проход, единственное место, откуда на них могли напасть.

Сначала ничего не происходило. Малагенец поцеловал медальон Девы Росио[6], который обычно надевал на шею, особенно если предвиделась заваруха. Грохот кузницы не стихал и был таким же мощным, как раньше. Еще парочка поцелуев Святой Деве, и появился первый монстр.

Чудовище, заставшее их в пещере, двигалось прямо на отряд. Сумрак остался позади, и на склоне горы, залитом дневным светом, стала очевидна устрашающая сила монстра. Широко разинув пасть, напоминавшую капкан, он стремглав бросился на солдат. Кожа его переливалась оттенками позеленевшей меди и насыщенно-алого осеннего листа. Во рту виднелись ряды зубов – острых шипов длиной не менее пяди. Чудовище ринулось в атаку, широко раскрыв свои разветвленные руки, каждый палец которых оканчивался когтем, похожим на маленький серп. Долговязое, на полголовы выше самого высокого из солдат, оно стремглав летело прямиком на отряд. Попасть в эту приплюснутую голову и узкое туловище было делом непростым. К тому же монстр непрерывно визжал, словно кто-то пилил ножом камень.

Солдаты не стали дожидаться приказа и изрешетили его пулями. Когда дым рассеялся, мертвый великан лежал на земле. Его ноги и руки, превратившиеся в клубки растительных волокон, корчились в агонии, сгибаясь и скручиваясь самым причудливым образом.

Маленькая победа придала отряду сил. Молодой солдатик отважился выйти из строя и потрогать поверженную тушу прикладом. Он даже пошутил:

– Вот так здорову-у-ущая ящерица, мой командир, почти такая же, как те, что живут в моей деревне. – Все засмеялись, впрочем, смех их звучал несколько наигранно. И в этот момент грохот кузницы смолк.

Сделалось очень тихо. Они так привыкли к нестройному шуму тысячи молотов, что неожиданная тишина их напугала.

Сначала появились три чудовища. Они нападали точно так же, как их собрат: разинув пасть, широко раскинув руки и издавая ужасные, пронзительные звуки, похожие на воронье карканье. Кровь из их ран не текла, будто бы пули попадали в пробковые панели. Солдаты быстро их уничтожили, но в проходе появились пять или шесть новых чудовищ. Этих тоже убили, но на сей раз все оказалось сложнее: двадцать винтовок палили в монстров, но даже рухнув на землю, они пытались доползти до солдат. Чтобы мерзкие твари перестали двигаться, на каждую приходилось потратить пять или шесть пуль.

Но дальше на них бросилась целая орда монстров.

Весь проход заполнили круглые, чуть вытянутые кверху головы, угрожающе вытянутые лапы, хриплый визг, желтые, полные ненависти глаза и длинные когтистые пальцы. Солдаты стреляли, не целясь, и многих убивали, но из пещеры выскакивали все новые и новые твари.

Сержант прибегнул к классическому приему: половине роты он приказал отступить на десять метров, вторая половина прикрывала товарищей, затем маневр повторялся. Сначала тактика подействовала: винтовки палили, создавая огненную преграду, чудища падали, группы солдат менялись местами. Но, к несчастью, сохранить этот порядок не удалось.

На самом деле даже самые дисциплинированные военные в мире не сумели бы выдержать подобный напор врага. Монстры с каждой минутой все прибывали, и сержант велел примкнуть штыки, признавая тем самым, что рукопашной схватки не избежать. Однако вместо этого самые трусливые или же самые прозорливые побросали винтовки и бросились наутек.

Малагенец попробовал удержать их и заставить вернуться в строй, но тщетно. С каждой минутой чудовищ становилось все больше, они подбирались все ближе и ближе. Самые дисциплинированные солдаты продолжали держать строй, стрелять и перезаряжать винтовки, но большинство обратилось в бегство. Согласно законам всех войн, жертва, принесенная смельчаками, служит лишь для спасения трусов.

Чудовища лавиной хлынули на стрелявших. Они терзали их когтями и зубами, душили змеиными языками. Когда никого из стрелков в живых не осталось, бой превратился в охоту за разбегающимися солдатами.

Они неслись врассыпную вниз по склону. Каждый спасал свою шкуру, живых становилось все меньше. Чудовищное зрелище! Монстры вырывали у поверженных солдат ребра и швыряли их в беглецов. Это было страшнее всего. Казалось, монстрам нравится мучить солдат, запуская в них кусками павших товарищей.

На этом рассказ кончался. Сержант помнил лишь то, как бежал сломя голову, не надеясь на спасение, по темному дикому логу, ведущему к подножию гор. Спасся он благодаря тому, что сзади его прикрывали стрелки, и, когда строй рассыпался, это дало ему шанс на спасение. Теперь он сидел в доме градоначальника, опустив ноги в таз с горячей подсоленной водой. А дюжина офицеров смотрела на него как на Лазаря, воскресшего не в Палестине, а в Пиренеях.

Когда шел дождь и фунгусы жаждали влаги, они выходили из Пустой горы и собирались толпой на поляне неподалеку от пещеры. Стоя на траве, они прижимались друг к другу так тесно, что казались островом, состоящим из грибной плоти, а затем замирали в неподвижности, превращаясь в единое тело, жадно впитывающее струи дождя. В такие часы Коротыш пытался присоединиться к общему собранию, но фунгусы отталкивали его, не желая принять в свою компанию. «Ты странный фунгус, отойди от нас подальше», – ворчали они, а он снова и снова вклинивался в скопление фунгусов, ища зазор между телами. Но собратья, стоящие вплотную друг к другу, образовывали нечто вроде брони и всякий раз его отгоняли: «Отстань, уходи!»

Безутешный Коротыш обнаружил, что не отвергает его только один фунгус, тот самый, который спас его из расселины, – Кривой. Обычно он питался дождевой водой в сторонке от остальных, и Коротыш завел привычку становиться рядом с Кривым, ближе его собственной тени. Иногда он прижимался вплотную к одному из шести коленей огромного собрата. Две фигуры сливались в одно целое, и стороннему наблюдателю могло показаться, что Коротыш – всего лишь диковинный отросток на богатырском теле Кривого.

К несчастью для Коротыша, Кривой покинул общество фунгусов; дни и ночи он проводил на каменном выступе в самом верху горы и оттуда молча наблюдал за нескончаемой и абсурдной толкотней собратьев. Стоял неподвижно на своей одинокой площадке и больше не делал ничего. Коротыш вставал рядом с ним, потому что лучше проводить время с одним фунгусом, чем в полном одиночестве, на самом же деле он мечтал снова оказаться в дружной компании. Кривой был исключением из правила, потому что по натуре своей фунгусы – существа стадные, их тела сообщаются между собой при помощи спор, которые подобны пчелам, объединяющим все цветы на лугу. Вот почему ручонки Коротыша то и дело цеплялись за мощные конечности Кривого. «Давай вернемся к остальным, пожалуйста, давай вернемся», – лепетал Коротыш. Однако большой фунгус не имел ни малейшего намерения возвращаться, совсем наоборот.

Со своей площадки оба наблюдали, как разрушалась, менялась и отстраивалась изнутри Пустая гора. Работяги сновали вверх-вниз, вечно куда-то торопились, прорывали все новые и новые узкие извилистые коридоры, таскали дробленые камни по туннелям и внутренним переходам, отдавая все свои силы нескончаемой работе, не имевшей ни малейшего смысла. И однажды Кривому все это надоело: и Пустая гора, и ее темные каменные своды, и фунгусы с их бесконечной покорностью.

Кривой встал на пути процессии, переносившей щебень, остановил работяг своими пятью руками, а тремя другими вытряхнул на землю мусор из их корзин.

– Вы день и ночь долбите скалы и таскаете камни туда-сюда, – закричал он по-фунгусски. – А зачем? Каменная пыль липнет к вашей коже и попадает в глаза, которые с некоторых пор затянуты такой толстой пленкой, что вы похожи на слепых. Какой в этом смысл?

– Оставь нас в покое, – ответили остальные. – Ты был первым фунгусом, открывшим глаза, однако сейчас слова твои оскорбительны и неуместны. Отстань.