Альберт Мальц – Однажды в январе (страница 7)
Юрек вел их, как научил его крестьянин, наискосок через лес — туда, где, если верить ему, должна находиться деревушка. Кругом ни души, ни единого следа на снегу, ни единого звука — лишь поскрипывает под ногами наст да время от времени откуда-то сзади доносится отдаленная, едва слышная канонада. Снег был неглубокий, по щиколотку, и идти было довольно легко; зато мороз пробирал до костей. Но и его они сносили с привычной стойкостью. Ведь они приучились терпеть муки пострашней холода — постоянный голод и вечный страх, ужасающий смрад сжигаемых в крематориях трупов, все надругательства, какие только может вынести человек,— и остаться в живых. И это связывало их прочными узами горького братства.
Луна поднялась рано — полная, яркая. И когда лучи ее пронизали лес, беглецов словно бы отпустило немного, но они по-прежнему шли в молчании. Через час пути лес начал редеть. Еще десять минут — и передние остановились. Остальные подтянулись к ним, и Юрек молча показал вперед: шагах в двухстах виднелось длинное кирпичное здание в два этажа.
— Пришли,— зашептал он.— Крестьянин мне говорил: где пустой завод, там и деревня близко.
Все торжествующе заулыбались, разом уставились на Андрея — выходит, зря он твердил, что на хозяина полагаться нельзя, хоть тот хорошенько их накормил и снабдил одеждой.
Андрей молча развел руками.
— Ждите тут,— снова зашептал Юрек, растирая замерзшие уши.— Пойду посмотрю.
— Гляди в оба,— предупредил Норберт.
Но Юрек только улыбнулся, беззаботно махнул рукой:
— То есть моя отчизна. Вшистко бендже добже!
— Стой!—Лини схватила Юрека за рукав:—Нет, ты посмотри!— И она показала сперва на красный треугольник с буквой «П» у него на груди, потом на его полосатую шапочку лагерника.
— Черт подери! — ахнул Норберт.— Мы столько пробыли в лагере, что ничего этого уже не замечаем. Надо все время быть начеку.
— Ну, ну, ничего ведь не случилось,— весело сказала Лини.
И пока Отто спарывал красные треугольники с куртки, рубашки и брюк Юрека, Клер объясняла мужчинам, до чего Лини практичная.
— Если нас .приводили на вещевой склад и приказывали за две минуты подобрать себе обувь, я выхватывала из кучи два левых башмака, а Лини успевала выудить две пары: одну для себя, другую для меня.
— А как же!—подхватила Лини.— Голландцы — народ хозяйственный. Потому-то Амстердам чище Парижа.
— И красивее,— поддела ее Клер.
— А то как же!
— Клер, как ноги? — прошептал по-русски Андрей.
— Болят.
— Все время?
— Да, боль не прекращается ни на минуту.
— Что поделаешь... Впрочем, это неплохо — значит, возобновилась циркуляция крови.
— Ну тогда слава богу.
— А идти трудно?
— Я сильно устала, но картофельная похлебка — великая вещь!
— И еще сознание, что вы на воле, а?
Клер улыбнулась, кивнула.
— Андрей, почему вы с таким подозрением отнеслись к этому крестьянину? Ведь он поступил с нами очень порядочно.
— Я был к нему несправедлив, готов признать. Дело в том, что когда я бежал из лагеря для военнопленных, то здорово обжегся. Пробирался, само собой, ночами, трое суток голодал, и пришлось мне зайти в крестьянский дом. Хозяин накормил меня и уложил спать, а наутро пожаловали эсэсовцы.
Отто помахал у Юрека перед носом тремя споротыми красными треугольниками.
— Ну как, может, сохранить это для тебя? Сувенир из Освенцима!
Юрек сунул лагерную шапку в карман, усмехнулся:
— Здесь дамы. Потому я лучше промолчу, та-ак?
И он двинулся к заводу. Все смотрели ему вслед: идет, заложив руки в карманы, голова вскинута — словно и впрямь шагает человек по родной и уже свободной земле.
— Господи, сделай так, чтоб там не было немцев,— со страхом прошептала Лини куда-то в ночь. Голое поле, отделявшее их от завода, было залито лунным светом, и Юрека легко могли заметить даже издалека.— Господи, ну пожалуйста,— вновь забормотала Лини, сама не замечая, что говорит вслух.
Но вот Юрек исчез в глубокой тени, отбрасываемой зданием, и все облегченно вздохнули.
— Слушай-ка, Отто,— сказал Норберт.— Ведь и мы с тобой еще треугольников не содрали.
Спарывая лагерные знаки с одежды Норберта, Отто задумчиво проговорил:
— Нам-то Юрек нужен, а мы ему нет.
— А по-моему, он человек надежный. И если сказал, что останется с нами, то можно ему верить.
2
Лини и Клер отошли в сторонку — облегчиться. Теперь они сидели рядышком на поваленном дереве, сунув руки в рукава.
— Знаешь, о ком я думала всю дорогу? — прошептала Лини.— О моем Йози. Теперь я, может, и правда его увижу, а?
Клер кивнула:
— Ему уже семь. Он меня не узнает.
Клер промолчала. В прошлом году Лини говорила: «Ему уже шесть», в позапрошлом: «Ему уже пять, я его целых три года не видела!» Клер всей душой любила Лини, полюбила и малыша, о котором Лини рассказывала ей десятки тысяч раз; знала адрес друзей Лини в одном из предместий Амстердама, у которых она его оставила; свято обещала усыновить мальчика, если Лини не выйдет из лагеря живой; но давно уже исчерпала все мыслимые ответы на тоскливые, неуверенные слова подруги: «Теперь я, может, и правда его увижу...»
Клер шепнула:
— Ах, какая ночь чудесная! Снег в лунном свете — что-то в этом прекрасное, чистое.
— Иногда я верю, что еще покажу тебе зимний Амстердам — замерзшие каналы, люди на коньках, заснеженные крыши. Прямо как на картинах Брейгеля.
— До чего здесь мирно, тихо. Ах, до чего тихо!—прошептала Клер.— Так бы весь век здесь и сидела.— Потом с глубоким вздохом:— Эти несколько минут без охранников, без собак, что они для меня значат! Теперь и умереть не жаль.
— Ну еще бы,— усмехнулась Лини.— Теперь тебе и умереть не жаль. Француженочка ты моя восторженная! Что с тобой может натворить лунный свет! Вот если бия могла приходить от него в телячий восторг!
Клер рассмеялась:
— А меня вообще многое приводит в телячий восторг, например, картофельная похлебка.
— Потрясающая похлебка, а? Нет, просто потрясающая. А мы с тобой и поговорить о ней не успели.
— Я совсем позабыла вкус молока. Если когда-нибудь попаду домой, напьюсь горячего молочка — буду пить до тех пор, пока оно у меня носом не пойдет!
— А что за картошка! Настоящая картошка! Да понимаешь литы, что мы целых два года человеческой еды не нюхали?
— Еще бы не понимать! С удовольствием сейчас повторила бы, Я опять голодна.
— А сама отдала мне половину своей порции, сказала — больше не можешь!
— При таком истощении, как у меня, есть надо понемножку. Если наесться досыта, можно умереть.
— С чего ты взяла?
— А мне это доктор Одетта объяснила, когда я выздоравливала после тифа. Она сказала — нормальный обед, какой люди съедают дома, меня бы убил.
— Выходит, я вот-вот помру?
— Но ты же не так истощена, как я, значит, твой организм может усваивать гораздо больше, чем мой... Ой, смотри какое облако — словно серебристым пухом подбито! Лечь бы на него и чтобы оно унесло меня в Париж, а по пути чтобы каждые два часа мне была картофельная похлебка! Пока оно долетело бы до улицы Риволи, я опять стала бы похожа на женщину!
— А интересно, как нас находят мужчины?